Бизнес на миллионы становится бизнесом на миллиарды, когда меняется не только бизнес, но и владелец. Второе обычно сложнее.

Тридцать лет я смотрю, что мешает владельцам меняться. Если записать это честно и сухо, выйдет большая таблица. Таблиц у вас и так хватает — на работе.

Поэтому я отдал таблицу котёнку. Он рассказывает историю своей семьи, и все формулы остались на месте — только спрятаны в наивную сказку. Читается легко и светло. Местами грустно. Местами смешно — как в жизни.

Кошки в книге — кошки. Но если вы узнаете в них себя, своих близких или своих сотрудников, это не случайность.

Владелец бизнеса — самый сильный человек. Но иногда можно почувствовать себя не самым сильным: вспомнить, как это было в детстве, когда ты ещё не был самым сильным на планете. Такие ощущения помогают встретиться с собой и вернуть лёгкость. А из этого нового состояния приходят новые решения — не через силу, а через нежность.

Если книга окажется полезной и захочется большего — натренировать эти реакции, а не только прочитать о них, — в конце книги есть несколько слов о мобильном приложении-тренажёре и мои контакты.

Лёгкого чтения, хорошего настроения, успехов в бизнесе и счастья в жизни.

Антон Гиричев

Здравствуйте. Это Алекс. Мне шесть лет.

Я хочу быть самым лучшим в классе.

Не чтобы хвастаться. А потому что в конце четверти бывает собрание, и на нём Соня Сергеевна говорит родителям, кто лучший. И если скажут, что я, мама меня обнимет. Не быстро, как всегда, а долго-долго. А папа скажет: «Вот это да». Папа так говорит, когда кто-нибудь у него на работе сделал очень трудную доставку.

Чтобы быть лучшим, надо делать все домашние задания. Даже самые длинные. Я делаю.

А теперь я расскажу, где я живу, а то вы не поймёте.

Я живу в Городе Тёплых Крыш. Это самый лучший город! Потому что крыши у нас тёплые и на них можно спать прямо днём, и даже зимой, и даже когда снег. Мы ходим по крышам — прыгаем с одной на другую, а где далеко, там мостики. Внизу тоже есть улицы, но там скучно. А ещё у нас есть Канатный мост, он качается. Я на него не хожу. Там ветер будет дуть.

И у нас по хвосту всё видно. Мама говорит, что хвост врать не умеет. Вот Рик говорит, что ему ни капельки не страшно, а хвост у него распушился, как ёршик. А Филя говорит, что он не плакал, а у самого хвост висит, как мокрый носок. Поэтому у нас все-все видят, кто что чувствует.

Только почему-то всё равно друг друга не понимают. Этого я не понимаю.

Бабушка Мурка говорит, что я красивый, потому что у меня рыжие полоски, как у тигра. А бабушка Жанна говорит, что у меня уши на вырост. А папа говорит, что я наступил в молоко, потому что задние лапы у меня белые. Я в молоко не наступал. Я такой родился.

Больше всего на свете я люблю, когда мама обнимает долго, и «Спасателей Карниза». Это мультфильм, самый лучший. Там три кота в оранжевых шлейках, и они всех спасают, кто застрял на крыше: котят, и бабушек, и один раз даже пожарного. Вчера была серия, где котёнок залез на самую высокую трубу и не мог слезть, а они его сняли на верёвке, а он всё равно плакал, а Старший Спасатель сказал ему: «Плакать можно. Бояться можно. Нельзя оставаться одному». Я ни одной серии не пропустил. Ни одной!

* * *

Я учусь в первом классе. Наша школа называется «Семь ступеней». Я в первый день посчитал — там ступеней гораздо больше. Я сказал Соне Сергеевне, а она сказала, что я очень внимательный. Я очень внимательный.

Соня Сергеевна — наша учительница, самая лучшая во всём городе. Она никогда не кричит, даже когда Рик съел клей, а Рик его правда съел, целый тюбик, и потом говорил, что клей невкусный, а Соня Сергеевна сказала, что это хорошо: значит, больше не будет.

В понедельник к нам в класс пришла Рада Платоновна, наш завуч, и принесла стопку коробок, поставила их на стол и что-то тихо сказала Соне Сергеевне. Соня Сергеевна тоже ответила тихо. А когда взрослые говорят тихо, это всегда что-то важное.

Коробки были синие, с золотой лапой на крышке, перевязанные синей ленточкой, и на каждой наклейка: «Не вскрывать до урока». Мы их и не вскрывали. Мы на них только смотрели. А Филя понюхал.

— Котята, — сказала Соня Сергеевна, — это самое главное домашнее задание четверти. Делать его надо всей семьёй.

И раздала нам по коробке. Внутри лежали двадцать пять карточек, толстых, как печенье, и пачка листков для отчёта.

— Каждый день — одна карточка, — объяснила Соня Сергеевна. — Вечером вы читаете её дома со всеми, с кем живёте, и делаете, что там написано. А утром приносите отчёт: ответы на вопросы и рисунок. Или маленький стих, кто умеет.

Потом она нарисовала на доске большую таблицу: слева наши имена, а напротив каждого имени — двадцать пять пустых квадратиков. И показала лист с наклейками — золотые лапки, блестящие.

— За каждый отчёт я наклею золотую лапку в квадратик напротив вашего имени.

Мы все сказали «у-у-у», потому что лапки были очень красивые.

Двадцать пять карточек — значит, двадцать пять дней. Это я так думал.

— А кто это придумал? — спросила Тая. Тая всегда спрашивает, кто придумал.

— Это задание нам прислали, — сказала Соня Сергеевна.

— Откуда?

— Сверху.

Я посмотрел наверх. Там была только лампа. Но Соня Сергеевна сказала это так, что больше никто ничего не спрашивал.

Рик спросил, можно ли сделать все двадцать пять за один вечер, чтобы потом отдыхать до лета. Соня Сергеевна сказала, что нельзя, только по одной, и Рик расстроился, потому что он всегда хочет быстрее.

А я не расстроился. Я ужасно обрадовался! Самое главное задание четверти — это как раз то, что мне надо. У нас самая лучшая семья, мы сделаем лучше всех, и напротив моего имени будет двадцать пять золотых лапок, больше всех. И тогда на собрании… ну, вы знаете. И ещё: папа всегда говорит, что сначала уроки, а потом мультики. А тут уроки будут и у папы тоже. Я это сказал Тае, и Тая засмеялась, и я тоже засмеялся, хотя не очень понял, почему это смешно.

Коробка в ранец не влезла. Я нёс её в зубах, за ленточку, как мама носила меня, когда я был совсем маленький. Бабушка Мурка говорит, что меня так носили. Я не помню, но мне нравится, что носили.

* * *

По дороге я сел на тёплую крышу и прочитал листок для отчёта. Там были вопросы, и я почти на все сразу знал ответ.

«Кто был за столом, когда вы читали карточку?» Это легко.

«Что сказал каждый? Напиши слово в слово». Это я тоже умею, у меня хорошая память. Я помню даже, что папа сказал на Новый год, когда уронил ёлку, только мама просила это никому не повторять.

«Кто в вашей семье решает, что купить?» Мама. Кроме печенья. Печенье решаю я.

«Нарисуй, кто у вас в семье главный». Я подумал и решил нарисовать всех одинаковыми, чтобы никто не обиделся.

«Чего боятся твои родители?»

Тут я даже перестал жевать ленточку. Родители ничего не боятся. Они же взрослые. Наверно, в вопросе ошибка. Я решил завтра сказать Соне Сергеевне, чтобы она передала наверх и там исправили.

* * *

Мой дом — с зелёной трубой. Я его узнаю издалека, даже когда дождь. А внутри я больше всего люблю под лестницей. Там темно и мягко, там живёт мой рюкзак, и там можно спрятаться так, что тебя никто не найдёт, кроме Альки.

Сейчас я расскажу про свою семью. Только вы не перебивайте, ладно?

Мою маму я узнаю из тысячи! Даже с закрытыми глазами. Она пахнет тёплой булкой, а когда рисует — красками. А ещё она вся серебристая, как будто её посыпали чем-то блестящим. Мама — ар-хи-тек-тор. Я это слово умею говорить быстро, хотите? Архитектор. Это значит, она придумывает дома, где всем хорошо. Даже тому, кто пришёл в гости.

Я один раз спросил:

— Мам, а где хорошо тебе?

Мама засмеялась и сказала:

— На полке.

У мамы есть полка у окна, самая тёплая во всём доме. Только на ней всё время лежат наши вещи: папины, Алькины и моя коробка, на которой написано «НЕ ТРОГАТЬ. СПАСАТЕЛЬНОЕ». Тогда я спросил:

— А если мы всё уберём, ты ляжешь?

Мама сказала:

— Посмотрим.

«Посмотрим» — это как «потом», только ещё дальше.

Мама всегда очень занята. Она знает, где лежит всё на свете, даже то, что я потерял, и даже то, что я ещё не потерял. Когда мама меня обнимает, она мягкая-мягкая. Только обнимает она быстро, потому что ей всегда надо бежать. Я бы хотел подольше. Но я не говорю, а то вдруг она опоздает.

Мой папа самый сильный! У него на груди белое пятно, как будто туда упал снег и не растаял. Папа работает на доставке, он там главный по маршрутам. Это значит, он знает, кто куда везёт посылки, по каким крышам, где ветер и где мостик сломался. На работе про папу говорят: «Без тебя встанет вся доставка». Это значит, все остановятся и будут стоять, пока папа не скажет, куда ехать.

У папы на шлейке есть такая штучка, она мигает синим. Через неё папа разговаривает с котами, которые далеко, на крышах, где опасно. Я один раз в неё потыкал, когда папа уснул на диване. Там кто-то сказал: «Борис?» А я сказал: «Это Алекс». И папа сразу проснулся и очень рассердился. Потом он мне объяснил, что это очень серьёзная штука. Если в неё сказать не то, кто-нибудь может упасть и разбиться. Поэтому, когда мигает синим, папа всегда говорит то, что надо, и много-много. А дома он говорит мало.

Наверно, все нужные слова у него кончаются на работе.

Ещё папа любит свой балкон. Когда папа на балконе, туда лучше не ходить. Так никто не говорил, но все знают. А когда у папы хорошее настроение, он шутит, и мама смеётся. Я очень люблю, когда мама смеётся. Это бывает не каждый день.

А ещё у меня есть Алька. Это моя сестра, ей четырнадцать. Бабушка Мурка говорит, что Алька вся в пятнах, как будто её рисовали два художника и не договорились. Алька тогда обиделась. А почему? По-моему, это очень красиво! Алька снимает кино, настоящее. Она всё время в наушниках, но всё равно слышит, кто идёт, по шагам. Даже меня, а я хожу тихо, как спасатель. Иногда Алька меня толкает и говорит «не трогай». А иногда, когда мама с папой начинают говорить совсем тихо, Алька берёт меня за лапу, и мы идём под лестницу смотреть «Спасателей». Это у нас такая работа. Мы её никому не показываем.

Вот. Это моя семья. Она самая лучшая. Я это точно знаю.

* * *

Дома я запрыгнул на стул, потом на кухонный стол и подвинул коробку носом на самую середину.

— Это домашнее задание! Его надо делать всей семьёй!

Мама посмотрела на коробку. Папа посмотрел на маму. Папа только что пришёл с работы и сидел у двери, даже шлейку ещё не снял. Алька посмотрела в телефон.

— Какое ещё задание? — спросил папа.

— Каждый день одна карточка! Двадцать пять дней! Вечером читаем, утром отчёт, а за каждый отчёт — золотая лапка!

У папы на шлейке мигнуло синим, уши у него разъехались в стороны, а хвост один раз стукнул по стене. Я записал это в спасательную тетрадь. Что это значит, я вам не скажу, это наш с Алькой код.

— Давай не сейчас, — сказал папа.

Я знаю, что «давай не сейчас» — это не «нет». Это «потом». Поэтому я пошёл ждать «потом».

«Потом» не наступило за ужином, потому что у папы мигнуло три раза и он три раза отходил к окну. «Потом» не наступило и после ужина, потому что мама разбирала сумку и одновременно говорила по телефону с бабушкой Жанной и одновременно искала мой шарф, а шарф был на мне. Тогда я положил первую карточку папе в рабочую сумку, в самый верх, чтобы на работе у него было время.

Папа нашёл её через пять минут, когда искал зарядку, и принёс мне.

— Держи, ты потерял.

Тогда я сел между мамой и папой и стал читать карточку вслух, по слогам, потому что по слогам у меня получается лучше всех в классе, кроме Таи. Сверху на карточке было написано: «Коготь № 1». Я удивился, при чём тут когти, и на всякий случай посмотрел на свои. Все были на месте. Потом я прочитал длинное слово «ИС-ТО-ЩЕ-НИ-Е», и мама сказала:

— Алекс, солнышко, не сейчас.

Тогда я пошёл к Альке. Алька сняла один наушник — это у неё значит «говори быстро».

— Аль, это задание для всей семьи. Ты же семья?

— Мне своих заданий хватает, — сказала Алька и надела наушник обратно.

Получалось так: задание для всей семьи, а делаю его один я. Я подумал: может, я и есть вся семья? Но это как-то слишком много для одного котёнка.

В девять часов меня отправили спать, а папа включил крышный футбол. Коробка так и стояла посередине стола, и её все обходили, как лужу.

* * *

Перед сном я ещё раз достал первую карточку и стал читать сам, без никого, с фонариком из дежурного рюкзака.

Сначала расскажу про саму карточку, а то вы её не видели. Она толстая, синяя, с золотой лапой в углу, а посередине нарисован кот. Кот сидит у двери в рабочей шлейке, уши у него разъехались в стороны, а хвост прижат к стене. Он был очень похож на папу, только без пятна.

Сверху крупно написано: «Коготь № 1. Истощение». Про когти я уже проверил, а слова «истощение» я не знал. Звучит так, будто кто-то стал тощим. Но кот на картинке был не тощий, а обыкновенный.

Ниже карточка поделена на кусочки, и у каждого кусочка своё название жирными буквами, как в букваре.

Первый кусочек называется «Суть». Там написано: «Важный разговор начинают, когда у одного из двоих не осталось сил слушать, — и усталость читают как нелюбовь». Я прочитал это три раза и понял только, что кто-то устал, а кто-то обиделся. И ещё не понял, как это — читать усталость. Её же не пишут.

Второй кусочек — «Снаружи». Это как всё выглядит, если смотреть со стороны. И там было написано:

«„Давай не сейчас“ — „А когда?“. Односложные ответы. „Конечно“ вместо разговора».

Я сначала даже не поверил. Это же папа! Это же наш папа! Это он сегодня сказал «давай не сейчас», а я ещё не успел спросить «а когда», потому что пошёл ждать «потом». А «конечно» говорит мама, когда папа спрашивает, всё ли хорошо.

Третий кусочек — «Кошачий знак». Там было: «Хвост один раз бьёт по стене. Уши разведены в стороны. Сидит у двери, не сняв рабочую шлейку: тело дома, а сам ещё на работе».

Тут у меня в животе стало холодно, как будто я проглотил снежок. Я достал спасательную тетрадь и открыл сегодняшнюю страницу. Там моим кодом было записано: папа — у двери — шлейка — уши — хвост — стена — один раз.

Это был наш код. Его знали только я и Алька. А теперь он был напечатан на карточке, и такая карточка лежала в каждой синей коробке, у всего класса.

Дальше был кусочек «Инструмент», и назывался он «Пауза с мостом». Там было написано, что надо сказать, и в словах были пропуски, как в прописях:

«Я сейчас на ___ из 5. Если продолжу, буду ___. Мне нужно ___. Вернусь к разговору в ___».

Я попробовал заполнить. «Я сейчас на скамейке». Но дальше было «из 5», а из пяти чего — не написано. Наверно, это объясняли на той карточке без номера, которая лежала в коробке первой и называлась «Как пользоваться». Её я пропустил, потому что на ней не было картинки.

Под пропусками был пример: «Я на трёх. Если начнём сейчас, я буду огрызаться, а не слушать. Мне нужно поесть и двадцать минут тишины. В 21:40 на кухне?» Это мне понравилось больше всего, потому что там были кухня и точное время. Папа любит точное время. У него на работе всё по минутам.

Потом был кусочек «Когда не применять»: если кому-то грозит опасность, то сначала надо остановить беду, а разговаривать потом. Это правильно. У спасателей тоже так.

А в самом конце был стих. Он назывался «Вредный совет»:

Если кот пришёл уставший
и стоит в одном ботинке,
не теряйте даром время —
не давайте ему сесть,
обсудите с ним без пауз
отпуск, бабушку, субботу,
и тогда он не успеет
никогда вас разлюбить.

Стих мне очень понравился, особенно про ботинок, потому что ботинки мы носим только зимой и никогда не по одному. Только я не понял, почему совет вредный. По-моему, очень полезный: с папой правда надо говорить сразу, пока он не ушёл на балкон.

И самое последнее — «Задание на сегодня»: «Прежде чем спорить, пусть каждый скажет вслух, сколько у него сейчас из пяти. Даже если совсем немного, например: „У меня сейчас вторая“».

Опять из пяти! Из пяти чего? Конфет? Мы не спорили. Мы вообще сегодня почти не разговаривали. Значит, задание было не про нас. Я так и написал в отчёте: «Не спорили».

Потом я ещё раз посмотрел на кота с картинки, на его хвост у стены, и выключил фонарик.

Откуда наверху знают наш код?

Наверно, сверху всё видно. Как с крыши.

Утром я отдал Соне Сергеевне отчёт.

Я нёс его в ранце, в самой серединке, между букварём и печеньем, чтобы он не помялся, и всю дорогу думал, какая у меня будет лапка, и что она будет первая во всём классе, и что я буду на неё смотреть каждую перемену. В школу меня водит Алька, нам по пути. И я проверял ранец на мостике, и на крыше булочной, где всегда тепло, и у фонтана, который зимой не работает, и ещё раз у фонтана, и Алька сказала, что, если я открою ранец ещё раз, она пойдёт другой дорогой, а я пусть иду один со своим отчётом. Я больше не открывал. Я только трогал ранец лапой сбоку, чтобы проверить, что он твёрдый.

В отчёте было написано «Не спорили», и это была правда. Мы правда не спорили. А ещё там был рисунок: наша кухня, и посередине стола коробка, а вокруг никого. Сначала я нарисовал всех, а потом стёр, потому что так было неправильно, а в отчёте надо, чтобы было правильно.

Соня Сергеевна прочитала, посмотрела на рисунок, посмотрела на меня и наклеила золотую лапку в квадратик напротив моего имени. Она блестела, как настоящая! Вы бы видели. Если бы её можно было лизнуть, она была бы, наверно, сладкая.

А потом Соня Сергеевна взяла карандаш, написала что-то внизу моего листка и отдала его мне обратно.

Там было написано: «Попробуйте вместе».

Я сначала очень обрадовался, потому что лапка. А потом посмотрел на неё ещё раз, и внутри стало как-то пусто. Как будто разворачиваешь конфету, а там только фантик, и ты его всё равно держишь, потому что выбросить жалко. Почему так, я не понял. Лапка же настоящая.

«Попробуйте вместе». Что попробовать? Наверно, вместе не спорить. Это мы и так умеем.

* * *

Сейчас я расскажу, как было у других, а то вы подумаете, что так только у нас.

У Таи лапка была, конечно. Тая всё делает вовремя и красиво. Её мама — глава родительского комитета, это самая главная мама в классе, она на всех праздниках стоит впереди. Тая принесла отчёт в прозрачной папочке, а рисунок у неё был в рамке из цветной бумаги, как на выставке. Соня Сергеевна сказала: «Ого». Мне она «ого» не сказала.

Рик пришёл без отчёта.

— У нас коробка на шкафу, — сказал Рик. — Папа сказал: потом.

— И тебе не обидно? — спросила Тая.

— Мне ни капельки не обидно, — сказал Рик, и хвост у него распушился ёршиком.

Я подумал, что «потом» у Рика — это, наверно, как наше «давай не сейчас». Только у них коробка на шкафу, а у нас на столе. У нас лучше, потому что со стола её хотя бы видно.

Филя принёс прибор. Его папа — инженер, он за один вечер собрал прибор специально для карточек. Это такая коробочка с лампочкой и проводком, и проводок надо держать во рту, или на хвосте, я так и не понял. Филя называет его когтеметром.

— Он пищит на трёх, — объяснил Филя и шмыгнул носом. Филя всегда мёрзнет, потому что он сфинкс и у него совсем нет шерсти, даже на ушах.

— На трёх из пяти? — спросил я. Я ужасно обрадовался, что сейчас наконец узнаю, из пяти чего.

— Наверно, — сказал Филя. — Папа сказал: когда пищит, с ним лучше не разговаривать.

— А из пяти чего?

Филя подумал и понюхал прибор.

— Не знаю. Просто пищит.

А Нюта ничего не сказала. Нюта маленькая и полосатая, как я, только серая, и на уроках она всегда молчит. Соня Сергеевна попросила её прочитать отчёт вслух, потому что в школе всё надо вслух. Нюта открыла рот, и закрыла, и протянула листок. Я сидел рядом и подсмотрел. Там было написано одно слово: «Пели».

Я не знал, что карточку можно петь.

* * *

А ещё в то утро Соня Сергеевна повесила рядом с таблицей цепочку. Синюю, бумажную, из колечек, как на Новый год, только без Нового года. Сверху был листок «До собрания». Колечек двадцать пять, по одному на карточку, и каждое утро одно колечко срывают. Срывает тот, у кого больше всех лапок.

— А кто придумал цепочку? — спросила Тая.

— Я, — сказала Соня Сергеевна.

— А задание?

— Задание — сверху.

Первое колечко сорвала Тая.

Мне тоже хочется. Хоть разочек! Я даже знаю как: надо подпрыгнуть и дёрнуть, а не тянуть, а то поедет вся цепочка. Тая тянула.

* * *

На перемене я пошёл попить и увидел в коридоре Мурстопа.

Мурстоп — это наш школьный психолог. К нему ходят, когда плачут на перемене, или когда подрались, или просто так. Я не ходил. Он серый, в очках, и одно ухо у него короче другого. Когда с ним разговаривают, короткое ухо всегда поворачивается к тому, кто говорит. Я это заметил, потому что я очень внимательный.

Мурстоп стоял у окна и держал синюю коробку, такую же, как у нас. А в другой лапе — листок для отчёта. Он читал его долго-долго, хотя там всего пять вопросов, я-то знаю. И короткое ухо у него не поворачивалось, хотя никто ничего и не говорил. Оно стояло, как будто его выключили.

Потом Мурстоп заметил меня.

— Привет, Алекс.

Он знает, как меня зовут! А я к нему ни разу не ходил.

— Здравствуйте. А вы тоже не поняли, из пяти чего?

Мурстоп посмотрел на меня поверх очков. Потом на коробку.

— Это я как раз понял, — сказал он. — Я не понял другое.

И ушёл к себе в кабинет. А что другое, так и не сказал.

* * *

Вечером я опять поставил коробку на середину стола, а сверху положил листок с «Попробуйте вместе», чтобы все видели.

Карточка номер два была про кота, который сидит в дверях и никого не пускает. Сидит прямо посередине, вот так, и шерсть у него на загривке торчит. Сверху было написано: «Коготь № 2. Боль и страх потери контроля». Я прочитал «потери контроля» три раза. Один раз я потерял пульт от телевизора, и папа тогда сказал, что мы потеряли контроль над ситуацией. Наверно, это про пульт.

Мама сказала, что ей надо дорисовать и что она послушает оттуда. Она забралась на свою полку у окна, подвинула Алькин штатив и мою коробку «НЕ ТРОГАТЬ. СПАСАТЕЛЬНОЕ» и стала рисовать там на большом листе какой-то дом. Алька была в наушниках. А папа был на балконе — чинил форточку.

Когда папа на балконе, туда не ходят. Я это уже говорил. Поэтому я встал на порог. Порог — это ещё не балкон.

На балконе у папы всё стоит по порядку: старые планшеты стопкой, коробки с винтиками, и в каждой коробке винтики разного размера, и ещё складная лежанка, и форточка. Из форточки дует папе прямо в затылок. Папа сидел перед коробками и пересчитывал винтики. Пересчитал. А потом взял и пересчитал ещё раз ту же самую коробку.

— Пап, тут задание. Можно я тебе прочитаю?

— Читай, — сказал папа и не повернулся.

Это было уже хорошо! Это было не «давай не сейчас».

Я прочитал самое главное, «Инструмент». Там был вопрос, и его надо было задать.

— Что станет хуже, если оставить всё как есть?

Папа подумал. Посмотрел на форточку, на коробки. Подвинул одну на один коготь влево.

— Ничего, — сказал папа. — Будет дуть.

И остался на балконе.

Ничего не станет хуже. Значит, всё хорошо! Только дует. А от «дует» у спасателей есть средство.

Я ведь спасатель. Пока не настоящий, но шлейка у меня есть: это мамин шарф, я его завязываю на груди морским узлом. Морской узел я придумал сам. И у меня есть дежурный рюкзак — как у настоящих. Там фонарик, верёвка, носок на случай холода и печенье на случай голода. Голод случается каждый день, поэтому печенье надо всё время добавлять. Я не добавляю, но оно появляется само! Каждое утро там новое. Я не знаю, как рюкзак это делает. Наверно, у него есть своя машина по доставке печенья.

Носок — это вообще самое главное, без носка спасателю никуда, потому что если сам замёрзнешь, то уже никого не спасёшь, а будешь лежать на крыше и ждать, пока спасут тебя, а это стыдно. Я сбегал под лестницу, достал из рюкзака носок и принёс папе. Носок я положил на порог, потому что за порог нельзя, и подтолкнул лапой.

— Это на случай холода, — объяснил я.

Папа посмотрел на носок. Долго. Потом взял его и положил на коробку с самыми маленькими винтиками.

— Спасибо, — сказал папа.

А дуть всё равно дуло. Носок на коробке даже немножко шевелился.

Тогда я прочитал второй вопрос. Он был ещё лучше первого:

— А что сейчас по-настоящему не в твоих лапах?

Тут у папы на шлейке мигнуло синим, и синяя штучка сказала голосом Клима: «Борис, Сима спрашивает, можно ли по Канатному. Там гудит». Клим — это у папы на работе, он всё время говорит, даже когда его не спрашивают. А Сима — курьер. Он один раз привёз нам посылку и показал мне, как он прыгает с крыши на крышу без всякого мостика. Ему ни капельки не страшно. Как Рику. Только у Симы хвост не как ёршик, а ровный.

— Можно, — сказал папа в синюю штучку. — Держит.

А мне сказал:

— Иди спать, Алекс.

Так я и не узнал, что у папы не в лапах. Наверно, ничего. У папы в лапах всё. Он же самый сильный.

Перед сном я дочитал карточку сам, с фонариком. В «Кошачьем знаке» было: «Проверяет одно и то же по два раза». Я записал в тетрадь: папа — винтики — два раза. Только это я сам заметил, ещё до карточки. Карточка уже потом.

А в самом конце, как всегда, был стих, вредный совет. Там говорилось, что если коробки загородили коридор, то ничего не надо выяснять, а надо тихо их выкинуть, «и услышат все в округе, кто тут в доме молодец». Я представил, как папа узнаёт, что его винтики выкинули, и как это слышат все в округе, и даже Клим в синей штучке. И решил, что этот совет я делать не буду.

Тут я наконец понял, почему он вредный.

* * *

А мамин нарисованный дом на полке был большой-большой, и окна у него были внизу, прямо на уровне котячьих глаз. Я таких домов никогда не видел.

— Мам, а чей это дом?

— Пока ничей, — сказала мама. — Я его на конкурс отправила.

— А почему окна внизу?

— Чтобы маленьким было видно улицу.

— А большим?

— А большие пусть присядут, — сказала мама.

Я представил, как папа приседает у окошка, чтобы посмотреть на улицу, и Рада Платоновна, и бабушка Мурка в очках. Это было очень смешно. Я бы в такой дом ходил каждый день.

— А там будет полка для тебя?

Мама засмеялась. Это было хорошо, потому что мама смеётся не каждый день. Но про полку так ничего и не сказала.

И тут зазвонил мамин телефон. Наши телефоны читают сообщения вслух, и мамин сказал бабушкиными словами, только ровным голосом, без бабушки:

«В субботу приедем. Мы ненадолго. Ничего не готовьте. Маркиз ест только мягкое».

— Конечно, — сказала мама телефону.

Потом мама слезла с полки, свернула свой ничей дом в трубочку и пошла мыть духовку.

А был только вторник.

Отчёт
Карточка № 2.
Кто был за столом: я. Папа на балконе, мама на полке, Алька в наушниках.
Что сказал каждый: папа — «Ничего. Будет дуть». Мама — «Пока ничей». Бабушка по телефону — «Мы ненадолго».
Нарисовал: папу на балконе и носок.
Колечек осталось: 23.

Бабушка Мурка написала «мы ненадолго» и «ничего не готовьте». Поэтому в субботу мама встала в шесть утра и стала готовить.

Я знаю, что в шесть, потому что я тоже встал. Я хотел посмотреть, как готовят «ничего». Оказалось, это очень много! Мама сварила рыбный суп, и испекла пирог, и протёрла все полки, даже те, на которые никто никогда не залезает, и три раза переставила миску с угощением: сначала к окну, потом на стол, потом опять к окну, а потом всё-таки на стол. Я спросил, где лучше, а мама сказала: «Не путайся под лапами». Я не путался. Я сидел на подоконнике.

Папа с утра тоже был занят. Он ходил за мамой и спрашивал, что ему делать, а мама говорила «ничего», и тогда папа ушёл на балкон и стал делать там.

А Алька спала. В субботу Алька спит до обеда, у неё такое правило.

Бабушка с дедушкой обещали приехать к обеду. А к обеду — это когда? Я спросил маму, и мама сказала: «К обеду — это к обеду». Значит, часа в два. Или в час, если бабушка торопится.

А приехали они в девять пятьдесят две.

Я точно знаю, что в девять пятьдесят две, потому что в девять сорок пять начинаются «Спасатели Карниза», и я как раз сел смотреть, и тут дверь сказала: «К вам гости». Я пропустил семь минут «Спасателей»! Первый раз в жизни. Я потом всем это рассказывал, и никто не понял, какое это горе.

* * *

Бабушка Мурка вошла первая. Она трёхцветная, в круглых очках и всё видит сразу, даже то, чего нет. А за ней вошёл дедушка Маркиз с двумя сумками. Дедушка весь чёрный и дымчатый, с серебряной грудью, и ходит медленно, потому что он так решил.

— Мы ненадолго, — сказала бабушка и сняла накидку. — Беллочка, мы ничего не привезли. Только паштет, пирог без сахара, мягкие котлеты для Маркиза, суп, две банки сушёной рыбы и нормальный чай.

Дедушка посмотрел на сумки.

— Ещё подстилку.

— Подстилка не считается едой.

— Поэтому я и уточнил.

Я засмеялся, а мама нет. Мама смотрела на свой суп на плите, а бабушка смотрела на мамин суп, и у нас стало два супа и два пирога. Я подумал, что это хорошо: два пирога лучше, чем ни одного. Но почему-то никто не радовался.

Потом бабушка подошла к папе и поправила ему воротник: раз, два, и отряхнула. Папа стоял и ждал, пока она поправит. А мне папа всегда говорит, что я большой и всё могу сам. Получается, папа ещё не большой. Наверно, у бабушки никто не большой.

Бабушка зашла на кухню, посмотрела от сушильной полки до балкона, где за стеклом стояли папины коробки, и сказала:

— В доме, конечно, не до порядка. Я понимаю. Вы оба работаете.

— Бабушка, а мама с шести утра порядок делала! — сказал я. Я же видел. Я хотел, чтобы бабушка тоже знала.

— Алекс, — сказала мама.

Вот так, одним словом. И я понял, что лучше бы я этого не говорил, только не понял почему. Это же правда. А бабушка сказала: «Я и вижу» — и поставила свой суп рядом с маминым. Я так и не понял, что бабушка видит: порядок или не порядок. Наверно, бабушка видит и то и другое сразу, у неё же очки.

* * *

Потом бабушка увидела синюю коробку. Коробка стояла на самой середине стола, я её туда каждый день ставлю.

— А это что?

Я рассказал. Про самое главное задание четверти, и про карточки, и про золотые лапки, и про колечки. Бабушка слушала, и уши у неё поворачивались то к маме, то к папе, то ко мне.

— В наше время без карточек справлялись, — сказала бабушка.

— А теперь надо с карточками. Их читают дома со всеми, с кем живёте.

— С кем живёте, — повторила бабушка. — А мы, значит, не семья?

— Вы же с нами не живёте, — объяснил я. — Вы живёте у себя.

Бабушка ничего не сказала. Она сняла очки, протёрла их и надела обратно. А потом сказала:

— Тогда мне тоже нужна коробка.

— Коробки только у первоклассников.

— Значит, придётся пойти в первый класс.

— Тебя не возьмут, — сказал дедушка. — Ты читаешь слишком быстро.

Тогда бабушка взяла у меня чистый листок для отчёта, у меня их много, и стала заполнять. Красиво, с наклоном, как в прописях. Карточку она даже не открыла. Там, где «Кто был за столом», она написала: «Вся семья». Где «Что сказал каждый» — «Говорили по очереди, уважительно». А на «Чего боятся твои родители?» бабушка подумала и написала: «Ничего. Мы своё отбоялись».

— Вот, — сказала бабушка и отдала мне листок. — Вот как надо.

Листок был очень красивый. Даже лучше, чем у Таи. Только это была неправда, потому что карточку мы ещё не читали и за столом никого не было, кроме бабушки. Я сложил листок и положил в рюкзак, к носку. Сдавать не буду. Но выбросить тоже жалко.

* * *

А потом проснулась Алька.

Алька вышла на кухню, сказала бабушке «здрасьте» и одним прыжком, прямо с пола, запрыгнула на холодильник. А с холодильника — на самую верхнюю полку у окна. Алька так умеет. Она у нас лучше всех прыгает, даже лучше папы.

— Видали? — сказала бабушка. — Мои лапы. Наша порода.

Мама в это время несла тарелку. И остановилась. И тарелка у мамы в лапах тоже остановилась, прямо в воздухе, и так и стояла, пока дедушка не попросил чаю. Тогда мама поставила тарелку и налила чаю. Дедушке. А себе нет.

— Ты садись, Беллочка, садись, — сказала бабушка. — Мы же ненадолго.

Мама не села.

Я посмотрел на свои лапы. Задние у меня белые, будто я наступил в молоко. Интересно, это чья порода?

* * *

После обеда дедушка сказал:

— Покажи-ка мне свою карточку.

И мы пошли под лестницу. Дедушка туда целиком не поместился, поэтому он лёг снаружи, а голову положил внутрь. Так мы и читали: я весь под лестницей, а дедушка наполовину.

Дедушка читает медленно. Медленнее, чем я, а я ведь читаю по слогам. Он прочитает строчку и молчит. Потом скажет: «Так». И только потом читает следующую. Сначала я хотел его поторопить, а потом мне понравилось. Как будто каждое слово можно потрогать.

От дедушки пахнет старыми тетрадками и немножко сушёной рыбой. У него дома целые шкафы тетрадок, толстых, с зелёными уголками, и он туда всё записывает: сколько стоит рыба, и сколько стоит чай, и сколько раз бабушка сказала «я же говорила». Это он мне по секрету сказал. Я думаю, что у дедушки тоже есть свой код, только про деньги.

Карточка номер три была про кота, который ходит по чужой кухне и всё трогает. Кот был трёхцветный. На кого он похож, я на всякий случай не сказал.

Сверху было написано: «Коготь № 3. Одиночество под видом претензии».

— Дедушка, а что такое претензия?

Дедушка подумал.

— Это когда хочешь сказать «я по тебе соскучился», а говоришь «почему у тебя пыль».

— А зачем так говорить? Можно же сразу сказать.

— Можно, — согласился дедушка. — Попробуй.

Я попробовал про себя. Получилось очень легко. Не знаю, почему у взрослых не получается.

— А ты по кому скучаешь? — спросил дедушка.

Я подумал. Получилось, что по маме. Хотя мама была вот, на кухне, в двух шагах, я даже слышал, как она гремит кастрюлей. Это было как-то странно, и я сказал:

— По «Спасателям».

— Так, — сказал дедушка и больше ничего не спросил.

Потом мы прочитали «Снаружи», и там было: «Приезжают раньше обещанного, привозят „ничего особенного“ на две сумки», и я так засмеялся, что стукнулся головой о ступеньку.

— Дедушка! Это же про бабушку! Это же…

— Тише, — сказал дедушка. Но усы у него дрожали.

А дальше было ещё: «Мы ненадолго». Прямо так и напечатано, в кавычках. Наверно, наверху и бабушку знают. Наверху вообще всех знают.

Потом дедушка прочитал «Инструмент». Там было, что надо сказать, и опять с пропуском: «Я скучаю и хочу побыть с вами. Можно я ___?»

Дедушка взял мой карандаш, который для отчётов, и очень медленно написал в пропуске: «почитаю с Алексом».

— Можно я почитаю с Алексом? — спросил дедушка.

— Ты же уже читаешь!

— Вот, — сказал дедушка. — Работает.

А стих в конце я читал уже сам, громко, потому что стихи надо громко. Там было: «Тайно приезжайте с супом, чтоб никто не убежал!» Я опять засмеялся, а с кухни бабушка крикнула:

— Что там смешного?

— Стихи, — сказал дедушка.

* * *

Когда я вылез из-под лестницы, на кухне была одна бабушка. Мама ушла уговаривать Альку слезть с полки к столу, папа был на балконе, а дедушка остался лежать у лестницы, потому что сказал, что ему и тут хорошо.

Бабушка сидела посередине кухни, на самом лучшем месте, и смотрела в окно. Её никто не видел, кроме меня. И хвост у неё был обвит вокруг лап, крепко-крепко.

Я записал это в тетрадь нашим кодом. Что это значит, я вам не скажу. Я и сам, честно говоря, не знаю. Только мне почему-то стало жалко бабушку, хотя она не плакала и даже не грустила, а просто сидела.

Тогда я сел рядом. Не совсем рядом, а через табуретку.

— Ты что-то хотел? — спросила бабушка.

— Нет. Я просто посижу.

— Ну посиди, — сказала бабушка.

И мы посидели. Бабушка смотрела в окно, и я смотрел в окно, а там ничего не было, только крыши и голуби на трубе. Потом бабушка посмотрела на меня поверх очков и подвинула мне свой пирог. Без сахара. Он был невкусный, но я съел его весь, до последней крошки, и даже крошки собрал лапой со стола, и бабушка ничего не сказала про крошки. Это первый раз, когда бабушка ничего не сказала про крошки.

Вечером бабушка с дедушкой уехали. На пороге бабушка сказала: «Мы ещё приедем. Ненадолго». А дедушка ничего не сказал, только тронул меня носом в макушку.

Отчёт
Карточка № 3.
Кто был за столом: я и дедушка. Под лестницей.
Что сказал каждый: бабушка — «Мы ненадолго». Четыре раза. Дедушка — «Так». Много раз.
Нарисовал: два пирога. Один без сахара.
Колечек осталось: 22.

Я очень хорошо запоминаю, кто что сказал. Слово в слово.

Я помню, что Соня Сергеевна сказала Рику про клей. Я помню, что дедушка сказал про подстилку. Я помню даже, что сказал папа на Новый год, когда у него упала ёлка, только мама просила это никому не повторять, и я не повторяю. Поэтому в отчёте мой самый любимый вопрос второй: «Что сказал каждый? Напиши слово в слово». На него я отвечаю лучше всех в классе. Даже лучше Таи, потому что Тая пишет красиво, а я — слово в слово.

И вот из-за этого у нас в понедельник случился спор.

* * *

В понедельник мама сказала:

— Давайте сегодня по-честному.

Я не знаю, почему она так решила. Может, из-за бабушки. Может, из-за листка «Попробуйте вместе», который я теперь кладу на стол каждый вечер, а один раз положил маме в тапок. Мама его нашла, когда надевала, и вот.

За столом были мама, Алька и я. Папе позвонили с работы, он сказал «я на минутку» и ушёл на балкон. Минутка длилась весь вечер.

Алька сняла один наушник. Это у неё значит «говори быстро» - я уже говорил.

Карточка номер четыре была про кота, у которого уши прижаты назад, а шерсть на спине стоит дыбом, и он лапой поворачивает чашку царапинами к стене, чтобы никто не видел. Сверху было написано: «Коготь № 4. Стыд под видом нападения». Я прочитал это вслух, а Алька посмотрела на маму.

— Что? — сказала мама.

— Ничего, — сказала Алька.

Я достал листок для отчёта и карандаш. Я решил, что сегодня всё запишу слово в слово, с самого начала, чтобы отчёт был самый честный во всём классе.

— Ну, — сказала мама. — С чего начнём?

— С пятницы, — сказала Алька. — Ты разрешила мне поехать в субботу на ночную съёмку. А потом сказала, что я никуда не еду.

— Я такого не говорила.

— Говорила.

— Алла. Я. Такого. Не говорила.

— Алекс слышал, — сказала Алька. — Алекс, скажи.

И они обе на меня посмотрели.

А я правда слышал! Это было в пятницу вечером, на кухне. Алька спросила: «Можно я в субботу поеду на ночную съёмку со „Вторым планом“?» А мама сказала: «Посмотрим». Я это помню слово в слово, я же говорю.

— Мама сказала «посмотрим», — сказал я.

— Вот! — сказала Алька.

— «Посмотрим» — это не «да», — сказала мама.

Мне стало жалко маму, потому что Алька сказала «вот» так, будто мама проиграла. И я решил маме помочь. Я ведь знаю, что такое «посмотрим».

— «Посмотрим» — это как «потом», — объяснил я Альке. — Только ещё дальше.

Алька засмеялась. А мама нет.

Мама посмотрела на меня, потом на Альку, и уши у неё прижались назад, и я не успел даже записать, кто что сказал, потому что мама сказала:

— А ты сама? Ты обещала убрать свой штатив с моей полки ещё в декабре! И кто вчера не вынес мусор?

— При чём тут мусор?!

— При том! Ты всегда…

— Ты всегда так! Как только ты неправа — сразу мусор!

— Я неправа? Я с шести утра…

— Никто тебя не просит с шести утра!

И дальше они говорили уже обе сразу, и громко, и я не успевал записывать, потому что мама говорила про мусор и про декабрь, а Алька про съёмку и про то, что её никогда никуда не пускают, а мама про то, что пускают, и всё время, а Алька про то, что вот именно сейчас не пускают, и у меня в животе как будто кто-то катал холодный шарик, туда-сюда, туда-сюда, как на уроке физкультуры. Я записал только «Я такого не говорила», «Говорила» и «Вот», а потом карандаш у меня сломался, и я просто сидел и смотрел на карточку. Карточка лежала между ними, на самой середине, и на ней в «Снаружи» было написано: «„Ты пришла меня проверять?“ „А у тебя самой?“».

А мама только что сказала: «А ты сама?»

Почти слово в слово.

Я хотел сказать, что у мамы прямо как на карточке. Это же интересно! Но потом вспомнил, как мама при бабушке сказала мне «Алекс», одним словом, и не сказал. Я начинаю понимать, когда лучше не говорить. Только не всегда понимаю почему.

Потом Алька встала и ушла к себе, и дверь у неё вежливо сказала: «Закрыто». А мама осталась за столом. Она взяла карточку и перевернула её картинкой вниз. А на картинке кот как раз так поворачивал чашку царапинами к стене. Я это заметил, потому что я очень внимательный. Но тоже не сказал.

— Иди спать, солнышко, — сказала мама. Она сказала очень тихо, как будто это она устала, а не я.

В отчёте на втором вопросе я написал: «Говорили все сразу, слово в слово не получилось». Это первый раз, когда у меня не получилось слово в слово. Я лёг под лестницей и долго думал, кто же всё-таки прав. Мама сказала «посмотрим». Это правда, я сам слышал. Но «посмотрим» — это не «да». Это тоже правда. Получается, обе правы. Тогда почему они так кричали? Если бы я был прав и Алька была права, мы бы не кричали, мы бы обрадовались. Наверно, у взрослых правда устроена как-то по-другому. Или ей тесно, когда она одна на двоих.

* * *

А во вторник я проверял Альку.

Я хотел узнать, она ещё сердится или уже нет. Для этого надо подойти и прислониться, вот так, боком, и посмотреть, что будет. Алька сидела на диване, в наушниках, и монтировала что-то в телефоне. Я подошёл и прислонился.

— Не трогай!

Я сразу отпрыгнул. А уши у меня сами прижались, честное слово, я их не просил. И в носу защипало, как будто я понюхал перец.

— Я знаю, — сказала Алька.

Хотя я ей ещё ничего не сказал.

На диване вокруг Альки лежали клочки шерсти, светлые и тёмные. Это у Альки линька, у неё сейчас шерсть вылезает не по сезону, мама так говорит. Я собрал один клочок, он был мягкий-мягкий, как подушка для мышки, и положил в карман шарфа. На случай холода.

— Фу, — сказала Алька. Но как-то не сердито.

Потом она сняла один наушник, а потом подумала и сняла второй.

— Дай свою карточку. Какая там сегодня?

Сегодня была пятая. На ней был кот на самой высокой полке, и кожа на спине у него шла волной, как вода, когда в неё кинешь камушек. Сверху было написано: «Коготь № 5. Сигнал опасности».

Алька прочитала её сама, быстро, не по слогам. А потом сказала:

— Вот. Это про меня. Слушай. «Зелёный — можно рядом. Жёлтый — рядом, но не трогай. Красный — мне неприятно сейчас, я отойду. Это не про тебя».

— А что не про меня?

— Красный. Когда я говорю «не трогай», это не про тебя. Это про меня. Понял?

Я не понял, но кивнул. А потом спросил:

— А как узнать, какой у тебя сейчас?

— По хвосту. Смотри. — Алька подняла хвост и сделала им вот так, коротко и быстро, туда-сюда. — Если хвост вот так — это красный. Значит, пять минут не подходи. Потом можно.

Это было очень полезно для спасателя! Это же как светофор на мосту. Я тоже решил научиться. Я встал перед Алькой и показал хвостом красный.

Алька посмотрела.

— Это какой?

— Красный.

— Он у тебя трубой.

Я оглянулся. Хвост у меня стоял трубой, прямо вверх, и кончик дрожал. Радостно, как будто я встретил Альку после школы. Я его опустил и показал ещё раз, построже. Он опять поднялся трубой.

— Я тренируюсь, — сказал я.

— Тогда кто был зелёный? — спросила Алька.

И засмеялась. Долго, так что упала на бок прямо на свою шерсть. И я тоже засмеялся, хотя мой хвост так и не научился. А потом Алька сказала:

— Ладно. Садись. Жёлтый.

И я сел рядом, но не трогал. Это было даже лучше, чем трогать. Мы смотрели, что она монтирует. Там был наш балкон снаружи, ночью, и папин силуэт, и синий огонёк мигал в темноте, как маленький маяк.

Мама в это время шла мимо с корзинкой белья и остановилась в дверях.

— Хоть кто-то в этом доме разговаривает, — сказала мама.

И пошла дальше. Алька сразу надела наушники обратно. Оба.

* * *

В среду мама сказала:

— Давайте доделаем ту карточку. Про… ну, вы помните.

— Про стыд, — сказал я. Я же помню.

— Про стыд, — сказала мама.

Папа опять был на балконе, у него опять была минутка. А мы с мамой сели за стол. Мама достала карточку номер четыре, перевернула её картинкой вверх и положила на середину. Я положил рядом новый карандаш. Старый так и остался сломанный.

Потом пришла Алька.

Она не сразу села. Сначала она подошла к маминой полке, где лежит её штатив, и положила туда свой телефон. Экраном к стене. Тихо, как будто это не телефон, а что-то, что может проснуться. И только потом села за стол.

Мама этого не видела, мама смотрела в карточку. А я видел. Я ведь очень внимательный.

На телефоне, с той стороны, где не экран, горела маленькая красная точка. Не мигала, а горела ровно.

Я сначала подумал, что это красный, как у Альки на светофоре. Но Алька сидела за столом и ни на кого не сердилась, и хвост у неё лежал тихо. Значит, это не тот красный. Значит, это новая лампочка. Наверно, спасательная. Чтобы в темноте было видно, где мамина полка, и чтобы никто не потерялся.

Я подумал, что это очень хорошая идея, и что надо будет попросить у Альки такую же для рюкзака. Красная лампочка — это для спасателя самое то! Её видно издалека, и с моста, и с соседней крыши, и даже, наверно, сверху. Только я не стал спрашивать сейчас. Алька сидела очень ровно и смотрела на маму, и я решил, что спрошу потом.

Потом — это не как «давай не сейчас». Это я сам решил.

— Ну, — сказала мама. — Кто начнёт?

— Ты, — сказала Алька.

Отчёт
Карточки № 4 и № 5.
Кто был за столом: мама, Алька и я. И лампочка.
Что сказал каждый: мама — «Я такого не говорила». Алька — «Говорила». Я — «Посмотрим — это как потом, только ещё дальше». Больше не помню, все говорили сразу.
Нарисовал: светофор. Все три цвета, а хвост — зелёный.
Колечек осталось: 20.

В четверг Тая опять сорвала колечко.

Колечек осталось девятнадцать. А лапок у меня три. У Таи пять, и все подряд, без единой дырочки, как пуговицы на жилете у Рады Платоновны. А у меня то лапка, то пусто, то лапка, то опять пусто. Как будто кто-то шёл по снегу и всё время подпрыгивал.

— А почему у тебя пропуски? — спросила Тая.

— У нас очень занятая семья, — сказал я. Так мама говорит, когда звонит бабушка Жанна.

— У нас тоже занятая, — сказал Рик. — У нас коробка на шкафу.

Я посмотрел на цепочку. Девятнадцать колечек — это совсем мало. Это даже меньше, чем когтей у меня на всех четырёх лапах, я посчитал. И я решил: сегодня мы сделаем карточку номер один. По-честному. Самую первую, которую мы так и не сделали. Я подумал, что если её сделать, то остальные пойдут уже сами, как вагончики за паровозом.

* * *

Вечером я положил листок «Попробуйте вместе» прямо на папину тарелку.

Это было уже в который раз. Я клал его на стол, и маме в тапок, и папе в сумку, и один раз Альке в наушник, то есть на наушник, она его даже не заметила. Но на тарелку — первый раз.

Папа пришёл с работы и сидел у двери, даже шлейку ещё не снял, совсем как кот на первой карточке. Потом он пришёл к столу, а на тарелке листок.

— Это что?

— Это Соня Сергеевна написала, — сказал я.

Папа прочитал. Вслух, медленно, как дедушка:

— «Попробуйте вместе».

Потом посмотрел на маму. А мама посмотрела на папу. Я не знаю, что они там друг другу посмотрели, только мама сказала:

— Ладно. Давайте.

И Алька сняла один наушник.

* * *

Я принёс коробку и достал карточку номер один. Ту, где кот у двери, похожий на папу, только без пятна. А папа полез в коробку и вытащил ещё одну, самую первую, без картинки. «Как пользоваться». Ту, которую я пропустил.

Папа читал, а я запоминал слово в слово. Я даже встал на скамейке, чтобы лучше слышать. Там была таблица. Один — «Могу слушать другую точку зрения». Два — «Раздражён, но слышу». Три — «Слышу с трудом, хочется перебить». Четыре — «Защищаюсь и нападаю». Пять — «Хочется победить, исчезнуть или укусить».

Значит, это не конфеты. Это сколько у тебя внутри. Как в чайнике, когда он ещё не кипит, а потом уже кипит.

— Ну, — сказала мама. — И сколько у тебя?

Папа посмотрел на таблицу. Потом на шлейку. Потом опять на таблицу.

— Я на трёх, — сказал папа.

— Как Филин прибор! — закричал я. — Он тоже пищит на трёх!

— Значит, сейчас бы пищал, — сказал папа.

И все засмеялись. Даже Алька. Даже папа немножко.

А потом папа взял карточку номер один, нашёл «Инструмент» и стал читать там, где пропуски, только вставлял в них своё:

— Я на трёх. Если продолжу, буду огрызаться. Мне нужно поесть и двадцать минут тишины. Вернусь к разговору в девять сорок.

На карточке было написано, что второй отвечает только, подходит ему время или нет. Мама это тоже прочитала. И ответила:

— Подходит.

Я сидел на скамейке между мамой и папой, и у меня внутри стало тепло-тепло, как будто я лёг на самую тёплую крышу в городе. Это работало! Это была самая главная карточка четверти, и она работала!

А потом папа сделал то, чего я никогда не видел.

Он отстегнул синюю штучку от шлейки, нажал там что-то сбоку, и она перестала мигать. Совсем. Она стала просто серая, как камушек с крыши. Я даже не знал, что она так умеет.

— Двадцать минут тишины, — сказал папа. — Значит, тишины.

— Ого, — сказала Алька.

А мама смотрела на папу долго-долго и ничего не говорила. Но у неё был такой хвост, что я его записал в тетрадь. Нашим кодом. Это был очень хороший код.

* * *

Двадцать минут — это очень долго, если сидеть тихо. Я знаю, я считал. Папа поел, а потом сидел на скамейке с закрытыми глазами. Мама мыла чашку и не гремела. Алька сидела с одним наушником и, по-моему, ничего не слушала. А я смотрел на часы на кухонном экране. Девять двадцать пять. Девять двадцать девять. Девять тридцать три. Время ползло, как улитка по стеклу.

Мне очень хотелось спросить папу, на какой он сейчас строчке в таблице, на третьей или уже на второй. Но на карточке «Как пользоваться» было написано: «Своё состояние называют сами; чужое назначать нельзя». Это оказалось ужасно трудно — не назначать. Я сидел и не назначал. Я только смотрел на папин хвост. Хвост лежал тихо, первый раз за весь вечер, даже кончик не дёргался. И я подумал, что у хвоста, наверно, тоже есть своя таблица. Только хвосту её никто не назначает, он сам.

В девять сорок папа открыл глаза.

— Я вернулся, — сказал папа.

Он правда вернулся! Ровно в девять сорок, как обещал. Папа любит точное время.

И тут они с мамой начали разговаривать.

Не про то, кто вынес мусор. И не про бабушку. Мама рассказала про свой дом, который ничей, который она отправила на конкурс, и папа сказал: «Покажи». И мама сбегала к своей полке, принесла трубочку, развернула её прямо на столе и прижала углы чашками, чтобы не сворачивалось. И папа смотрел. Долго, как дедушка читает. А потом спросил:

— А балкон там будет?

— Будет, — сказала мама. — Только без коробок.

И засмеялась. А папа тоже засмеялся. А потом папа рассказал, как Клим на работе перепутал два маршрута, и одна бабушка получила вместо своей посылки чужую рыбу, и не стала её отдавать, потому что «рыба вкусная, а её посылку пусть везут», и мама смеялась так, что ей пришлось сесть.

А Алька сняла наушники.

Я ни разу не видел Альку без обоих наушников за столом. Ни разу!

И все сидели за столом. Все. Вместе. Как на карточке. Как надо. Без синей штучки, без балкона, без «давай не сейчас». Я сидел между мамой и папой и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть, как боишься пошевелиться, когда на тебя села бабочка, только бабочек зимой не бывает, а это было даже лучше бабочки. И я думал, что завтра принесу Соне Сергеевне самый лучший отчёт во всём классе, лучше, чем у Таи, хоть у неё и рамочка, и что Соня Сергеевна прочитает и скажет «ого», и что я, может быть, даже сорву колечко, и что теперь мы будем так каждый вечер, все двадцать пять карточек, а потом ещё, просто так, без карточек. Вот она, самая лучшая семья. Я это всегда знал. А теперь это было видно.

Я хотел бы, чтобы Соня Сергеевна это увидела. И Тая. И сверху.

* * *

А за окном в это время поднялся ветер.

Я сначала услышал, как он гудит в трубе, низко-низко, как будто кто-то большой дует в бутылку. Потом окно задребезжало. А потом я посмотрел в окно и увидел далеко-далеко огоньки Канатного моста. Они качались. Туда-сюда, как скакалка, когда её крутят не очень сильно.

Там дует, подумал я. Хорошо, что я туда не хожу.

А мама как раз рассказывала про окна внизу, на уровне котячьих глаз.

И тут мамин телефон заговорил.

Наши телефоны читают сообщения вслух, я уже говорил. И телефон сказал ровным голосом, без никого:

«Белла, это Клим. Борис с вами? Не отвечает. Срочно».

Папа сразу встал. Так быстро, что скамейка поехала, а я чуть не упал. Он схватил синюю штучку и нажал сбоку.

И синяя штучка замигала. Не так, как всегда, а всё время, без перерыва, мигала и мигала, и из неё сразу заговорили, сразу много голосов, и я разобрал только «Борис», и «Канатный», и «ветер», и «Сима».

Сима.

Это тот Сима, который прыгает с крыши на крышу без мостика. Которому ни капельки не страшно.

Я не знаю, что они сказали папе. Я только видел папино лицо. Я никогда не видел у папы такого лица. Оно стало как будто не папино. Как будто папа уронил что-то с самой высокой крыши и смотрит, как оно падает, и не может поймать.

— Где он? — сказал папа в синюю штучку. — Я иду.

И ушёл. Не сказал ни «давай не сейчас», ни «потом». Просто ушёл. Шлейку он застёгивал уже в дверях, и дверь вежливо сказала ему: «До свидания».

А мамин дом так и остался лежать на столе, придавленный чашками. Мама стояла и смотрела на дверь. А Алька взяла меня за лапу.

— Пойдём, — сказала Алька. — Это у них такая работа.

И мы пошли под лестницу, и Алька включила «Спасателей». Там как раз была серия, где всех спасают. Я смотрел в экран и ничего не видел. А в животе у меня был снежок, только не маленький, как в тот раз, а огромный, как будто я проглотил целую зиму.

Алька держала мою лапу. Очень крепко, так что мне было даже немножко больно. Но я не сказал «не трогай». Я даже не подумал. Я только подвинулся поближе, и Алька тоже не сказала «не трогай», хотя у неё линька.

— Аль, а Сима умеет падать? — спросил я. — Как спасатели. На четыре лапы.

— Умеет, — сказала Алька.

Она это сказала очень быстро. Так быстро, что я ей сразу поверил.

Потом мама пришла и отвела нас спать, и меня, и Альку, хотя Альку никто никогда не отводит.

Я лежал в кровати и думал, что надо было взять рюкзак и тоже пойти, потому что там верёвка и фонарик, а у Симы, наверно, нет фонарика, он же курьер, а не спасатель. Но меня бы не пустили. Спасателей до семи лет на мосты не пускают. Это правило я сам придумал, но оно правильное.

Папа вернулся очень поздно, когда я уже был в кровати, но ещё не спал. Я слышал, как дверь сказала: «С возвращением». И больше ничего не слышал. Папа ничего не сказал, а мама ничего не спросила.

Только синяя штучка у него на шлейке мигала и мигала.

Отчёт
Карточка № 1. Сделали по-честному.
Кто был за столом: все. Первый раз.
Что сказал каждый: папа — «Я на трёх». Мама — «Подходит». Алька — «Ого». Я — «Как Филин прибор!»
Нарисовал: нас за столом. И синюю штучку. Серую.
Чего боятся твои родители? — Сначала я написал «ничего». Потом стёр.

Утром про Симу мне никто ничего не рассказал. Пришлось спрашивать самому.

Я проснулся и сразу пошёл на кухню, потому что думал, что все будут там и всё расскажут. А на кухне была только мама. Она стояла у окна и держала чашку, а чай в чашке был холодный, я это понял, потому что от него не шёл пар. Папина шлейка не висела на крючке. Значит, папа опять ушёл, или ещё не приходил, или пришёл и опять ушёл. Я не знал, какое из трёх.

— Мам, а Сима?

Мама поставила чашку.

— Сима в больнице, — сказала мама. — У него лапа.

— Сломанная?

— Врачи пока не говорят.

— А когда скажут?

— Не знаю, солнышко.

Мама сказала «не знаю», и это было хуже, чем «посмотрим». «Посмотрим» — это хоть когда-нибудь. А «не знаю» — это вообще неизвестно когда.

В школу меня отвела Алька. Она ничего не говорила, и я ничего не говорил, и мы шли очень быстро, мимо фонтана, и я ни разу не проверил ранец. Отчёт там был, я его ночью дописал. Тот, где я стёр «ничего».

Соня Сергеевна наклеила мне лапку. Шестую. И ничего не спросила про стёртое место. Наверно, не заметила.

* * *

Вечером папа пришёл рано. Это было странно, потому что папа никогда не приходит рано, без него же встанет вся доставка. Он сел у двери и не снял шлейку. А синяя штучка у него на шлейке мигала, но папа на неё не смотрел. Как будто её там не было.

Я подумал, что сейчас самое время. Карточка номер шесть, и папа дома, и рано. Я принёс коробку и поставил на стол.

— Пап…

Папа посмотрел на коробку.

Я никогда не видел, чтобы папа так смотрел на вещь. Как будто коробка его укусила. Он встал, взял её, не открывая, и поднял высоко-высоко.

— Вот ваша пауза! — сказал папа.

Не мне сказал. И не маме. Как будто кому-то, кого в кухне не было.

И поставил коробку на шкаф. На самый верх, туда, где лежат новогодние игрушки и папины старые лыжи. Я туда не допрыгиваю. Даже Алька туда не прыгает, потому что там пыльно.

Потом папа ушёл на балкон, и балконная дверь сказала: «Закрыто».

А коробка стояла на шкафу, и сверху её было видно только краешек. Синий. С золотой лапой.

Я залез на стул и посмотрел. Потом со стула на спинку дивана и посмотрел ещё раз. Высоко. Если взять верёвку из дежурного рюкзака, и привязать к ней носок, и закинуть носок на шкаф, и зацепить коробку за ленточку, то, наверно, можно её стащить, я так в «Спасателях» видел, только там стаскивали не коробку, а котёнка с трубы. Но я не стал. Папа же сам поставил. А когда папа что-то ставит наверх, это значит «не трогай», даже если он ничего не сказал.

Я слез с дивана, и у меня в лапах было как-то пусто, как будто я что-то держал и уронил. Хотя я ничего не держал.

* * *

В субботу я подслушал.

Я не нарочно. Я сидел под лестницей и чинил фонарик, а папа с мамой разговаривали на кухне, тихо, а когда взрослые говорят тихо, это всегда что-то важное, я уже говорил. Поэтому я перестал чинить фонарик и стал слушать.

— Клим не звонит, — сказал папа. — Третий день. Ночные смены отдали Лексусу.

— Тебе надо отдохнуть. Тебя пожалели.

— Меня не пожалели. Все думают, что это я.

— Никто так не думает.

— Я знаю, что они думают.

Мама больше ничего не сказала. А папа сказал ещё: «Выключил. Сам выключил». И потом долго ничего не говорил, и я слышал только, как на шлейке пищит синяя штучка, а папа её не берёт.

Я сидел под лестницей и думал: как папа знает, что думают все? Он же не спрашивал. Может, у взрослых есть такой способ — знать, что думают, без спрашивания. Я так не умею. Я, когда хочу узнать, спрашиваю.

А потом я вспомнил, какая была карточка номер шесть. Я её прочитал ещё в четверг, заранее, когда все карточки были на столе, потому что я всегда читаю заранее. Она называлась «Чтение мыслей». Там был кот, у которого зрачки были узкие-узкие, как ниточки, и он смотрел в одну точку и уже приготовился прыгать, хотя ещё никто ничего не сказал. А в «Снаружи» было написано: «„Они решили исчезнуть“. „Он специально“. „Ей плевать“. Наказание раньше проверки».

Эта карточка сейчас лежала на шкафу. Вместе со всей коробкой. Там, наверно, никто никогда не достанет.

* * *

А я в субботу тоже понял. Сам, без карточки.

Это я виноват.

Потому что это я требовал задание. Я клал листок «Попробуйте вместе» на стол, и в тапок, и в сумку, и на тарелку. Если бы я не положил листок на тарелку, папа бы не прочитал карточку. Если бы папа не прочитал карточку, он бы не сделал паузу. А если бы не сделал паузу, то не выключил бы синюю штучку. И тогда Клим бы дозвонился, и папа бы сказал Симе «не ходи по Канатному, там дует», и Сима бы не пошёл.

Получается, Сима упал из-за листка. А листок положил я.

От этого в животе было не холодно, как от снежка, а тяжело, как будто я проглотил камень с крыши, круглый и серый. Я его носил весь день, и в субботу, и в воскресенье.

А вдруг Сима больше не пойдёт по крышам? Он же курьер. Курьер без крыш — это как спасатель без шарфа. Или как я без лап.

Я достал из рюкзака оранжевую ленточку. Это Симина. Когда он привёз нам посылку и показал, как прыгает без мостика, он развязал на посылке ленточку и отдал мне. «Держи, спасатель, — сказал Сима. — Пригодится». Я её с тех пор ношу в рюкзаке, в самом маленьком кармашке, и ни разу не доставал, потому что берёг для настоящего случая.

Я подержал ленточку и положил обратно. Настоящий случай — это, наверно, когда можно что-то сделать. А сейчас ничего сделать было нельзя. Только сидеть и ждать, пока кто-нибудь скажет про лапу.

Я спросил Альку:

— Аль, а если лапа не срастётся?

— Срастётся.

— А если нет?

— Отстань, Алекс.

Она сказала это не сердито, а как-то устало. И надела наушники.

* * *

В понедельник в моей строчке была пустая клеточка. А потом ещё одна, потому что вчера тоже ничего. Две пустые клеточки подряд, как две дырки в носке.

А Соня Сергеевна в понедельник довесила к цепочке ещё колечек, жёлтых, много. Сказала, что синие скоро кончатся, а никто ещё не успел, поэтому задание с карточками теперь будет до собрания. И что колечко теперь может сорвать и тот, кто больше всех принёс за день. Я посмотрел на цепочку и подумал, что мне теперь вообще ничего не сорвать. У меня дырки.

На перемене ко мне подошёл Рик.

— Дай списать, — сказал Рик. — У тебя пять лапок. У меня ни одной. Папа сказал: потом. А «потом» у нас не бывает.

У меня не было новых отчетов. Но были старые. Соня Сергеевна их возвращает, когда наклеит лапку. Они лежали в ранце, в папочке, все пять, а шестой, со стёртым, я сдал.

Я подумал. Рик — мой друг. У Рика коробка на шкафу. И у меня теперь коробка на шкафу. Получается, мы одинаковые.

И я отдал Рику свои отчёты. Он переписал их на перемене, быстро-быстро, он ведь всё делает быстро, и везде написал «Не спорили», как у меня, и «Ничего, они же взрослые», как у меня. Только рисунки нарисовал свои. Рик рисует хорошо, только всё время одни машины.

— Спасибо, — сказал Рик. — Ты друг.

Мне было приятно, что я друг. Но камень в животе почему-то не уменьшился.

А потом я сделал то, чего никогда не делал.

Я списал.

Я не хотел, чтобы у меня была третья дырка. Я подошёл к Филе, а у Фили отчёты всегда есть, у них же папа-инженер, у них всё по расписанию. И я попросил. Филя дал, он добрый. Отчёт у Фили был про карточку номер шесть, про чтение мыслей, и там на втором вопросе было написано: «Было холодно. Папа сказал, что мы все мёрзнем и что он починит отопление». А на рисунке был их дом, и над домом снежинки.

Я переписал. Слово в слово, я же умею. Даже про отопление. Только снежинки нарисовал поменьше, потому что у нас дома тепло.

Переписывать было очень легко. Это и было самое странное. Я думал, что списывать трудно, что лапа будет дрожать, или кто-нибудь закричит «Алекс списывает!», или хотя бы карандаш сломается. А ничего не случилось. Карандаш писал, буквы получались ровные, Филя сидел рядом и грел лапы о батарею, и никто ничего не заметил. Только лапа, которой я писал, была как будто не моя. Как будто я её у кого-то взял на время и должен вернуть.

Соня Сергеевна наклеила лапку. Ничего не сказала. Наверно, не заметила, что у меня и у Фили одинаково. Или заметила, но не сказала. Я не знаю, что хуже.

Лапка была золотая и блестела, как все. Только мне на неё почему-то не хотелось смотреть. Я её даже немножко загородил ранцем.

* * *

Вечером я пошёл под лестницу.

Обычно, когда дома тихо и плохо, Алька приходит, берёт меня за лапу, и мы смотрим «Спасателей». Это у нас такая работа. А в этот вечер Алька не пришла. У неё дверь сказала «Закрыто», и из-за двери было слышно, как она что-то монтирует, а может, просто сидит.

Тогда я включил «Спасателей» сам. Там была серия, где Старший Спасатель застрял в трубе, и его спасали двое других, и он говорил им: «Плакать можно. Бояться можно. Нельзя оставаться одному». Я эту серию видел уже три раза.

Я сидел под лестницей один. С фонариком, который я так и не починил, и с рюкзаком, и с листком «Попробуйте вместе», который я положил себе под голову. Под лестницей одному тоже можно. Только темнее.

Я досмотрел серию до конца. А потом ещё раз, с начала. Чтобы не одному.

Отчёт
Карточка № 6. Не делали. Коробка на шкафу.
Кто был за столом: никого.
Что сказал каждый: папа — «Вот ваша пауза!». Мама — «Не знаю». Алька — «Отстань».
Нарисовал: шкаф. Коробку не видно, только краешек.
Этот отчёт я не сдал. Сдал Филин.

С тех пор как коробка уехала на шкаф, я плохо сплю.

Я ложусь, и закрываю глаза, и считаю винтики, как папа, и считаю колечки, и считаю своих «Спасателей» по сериям, с первой, а камень в животе всё равно лежит и не даёт уснуть. Тогда я встаю попить. Ночью дом совсем другой. Холодильник гудит громче, чем днём, лестница скрипит не там, где днём, а окна чёрные, и в них видно не улицу, а меня.

Ночью я, если честно, немножко боюсь. Не темноты, спасатели темноты не боятся, у них фонарик. А того, что все спят и, если что-то случится, никто не узнает. Поэтому, когда я встаю попить, я иду тихо и всё проверяю: папина дверь закрыта, Алькина дверь закрыта, мамина шаль висит на крючке, мой рюкзак под лестницей. Это у меня такой ночной обход. Как у настоящих спасателей, только без вертолёта.

Во вторник я встал попить и увидел, что на кухне горит свет.

Не большой, а маленький, лампа над столом. Я подошёл тихо, как спасатель, и встал в дверях.

За столом сидела мама. Одна. Перед ней лежала толстая тетрадь, и мама в ней писала. А рядом на столе стояла синяя коробка.

Открытая!

Я даже сначала не поверил. Коробка же на шкафу. Папа её туда поставил, высоко, туда, где лыжи. А она стояла на столе, и из неё были вынуты три карточки. Я их узнал по картинкам: кот с глазами-ниточками, который приготовился прыгать, — это шестая. Два кота, которые хлещут хвостами в такт, и один уходит, а другой идёт за ним, — это, наверно, седьмая. И кот с усами, прижатыми к морде, который смотрит сквозь, — это восьмая. Седьмую и восьмую я ещё не читал. Мы до них не дошли.

Мама читала карточку, потом писала. Потом опять читала. Потом смотрела в окно, где была не улица, а мама. И опять писала.

Мама сидела не как днём. Днём мама всё время куда-то торопится, даже когда сидит, у неё хвост всегда наготове, чтобы встать. А тут она сидела, подобрав лапы, и хвост у неё лежал вокруг, и никуда не собирался. И пахло чаем, мятным, который мама пьёт, когда у неё болит голова. И было так тихо, что я слышал, как карандаш шуршит по бумаге.

Я стоял и смотрел, и мне было почему-то и хорошо, и страшно сразу. Хорошо, потому что коробка спустилась. А страшно, потому что ночь, и мама одна, и пишет так, как будто ей тоже надо сдать завтра отчёт.

Потом я переступил лапами, и пол скрипнул.

Мама сразу закрыла тетрадь. Быстро, как будто это не тетрадь, а дверь, из которой дует.

— Алекс? Ты почему не спишь?

— Попить. А что ты пишешь?

Мама посмотрела на тетрадь. Потом на меня.

— Это я для себя, — сказала мама. — Иди спать, солнышко.

Я попил и пошёл. Но не сразу уснул, а лежал и думал. Для себя — это как? Я тоже иногда пишу для себя, в спасательную тетрадь, нашим кодом. Но мне же шесть. А маме тридцать два.

Наверно, у мамы тоже домашнее задание. Только ей лапок не ставят.

* * *

Утром коробка опять стояла на шкафу. Ровно там же, где раньше, и опять было видно только краешек. Синий, с золотой лапой.

Я посмотрел на шкаф, потом на маму. Мама наливала папе чай и ничего не говорила.

Ночью коробка спускалась, а утром опять стояла на шкафу, как будто ничего не было. Наверно, у неё тоже есть своя машина. Как у моего рюкзака — машина по доставке печенья. Только эту машину я видел. Она была в маминой накидке.

Но я всё-таки решил проверить. Спасатель должен проверять, даже если он почти уверен. Когда все ушли, я залез на стул, со стула на спинку дивана, а со спинки дивана дотянулся носом до самого верха шкафа. Нос у меня стал пыльный, и я чихнул. На шкафу везде была пыль, и на лыжах, и на коробке с ёлочными игрушками. А вокруг синей коробки пыли не было. Совсем. Только чистый квадратик, ровно по коробке, как будто её кто-то недавно поднимал и ставил обратно.

Я слез и долго думал. Маму с коробкой я видел один раз. А от одного раза пыль так ровно не вытирается. Значит, мама снимает её часто. Может, каждую ночь.

Я записал это в тетрадь: шкаф — пыль — квадратик — чистый. И поставил большой вопросительный знак. Потом подумал и поставил ещё один, поменьше.

* * *

Папа в эти дни всё время ждал звонка.

Я понял это, потому что синяя штучка у него теперь пищала часто, и папа каждый раз хватал её сразу, на первом писке, и говорил: «Да? Из больницы?» А потом говорил: «А, это ты» — и клал обратно. Это были не из больницы. Это был Клим, или Лексус, или кто-то про посылки. А из больницы никто не звонил.

Вечерами папа сидел на балконе и держал синюю штучку в лапах. Не на шлейке, а прямо в лапах, как будто это котёнок, которого надо согреть. А мама в это время была на кухне одна, мыла, вытирала, складывала, и опять мыла, и не гремела. Получалось, что у нас дома двое взрослых, но каждый как будто один.

Я ходил между ними. С балкона на кухню. С кухни к балкону, но только до порога. И опять на кухню. Я так много ходил, что у меня, наверно, в лапах получилось столько же шагов, сколько у Симы в его маршрутах, только у Симы маршруты по крышам, а у меня по коридору, туда-сюда, туда-сюда, как будто я курьер, который возит посылки из одной комнаты в другую, только посылок никто не заказывал. И носил то папе печенье из рюкзака, то маме. Папа говорил «спасибо» и не ел. Мама говорила «спасибо» и ела. А больше ничего не говорили.

Я пробовал их рассмешить. За ужином я рассказал, как Рик съел клей и потом говорил, что клей невкусный. Это очень смешная история, в классе все смеялись. Папа сказал «угу». Мама сказала «надо же». А потом я рассказал ещё раз, с самого начала, громче, и показал, как Рик морщился. Мама улыбнулась, но не мне, а куда-то в тарелку. А папа опять сказал «угу». Тогда я понял, что смешное у нас дома сейчас не работает. Как фонарик, у которого села батарейка.

Я посчитал: за весь вечер в среду мама и папа сказали друг другу девять слов. Я записал их все, слово в слово. «Чай будешь?» «Нет». «Звонили?» «Нет». «Ложись». «Сейчас». «Спокойной ночи». Девять. Это меньше, чем колечек.

* * *

В четверг маме позвонили.

Не сообщение, которое читают вслух, а прямо звонок, и мама взяла телефон и отошла к окну. Я сидел за столом и рисовал, а когда взрослые отходят к окну, я всегда слушаю. Мне же надо знать, что сказал каждый. Слово в слово.

— Да, — сказала мама. — Да, это я.

Потом долго слушала.

— Правда? — сказала мама.

И голос у неё стал какой-то такой, как будто она не стояла у окна, а сидела на самой тёплой крыше в городе. Я даже перестал рисовать.

— Спасибо, — сказала мама. — Спасибо большое. Я не ожидала.

А потом опять долго слушала. И пока слушала, посмотрела через плечо на балкон, где папа сидел с синей штучкой в лапах. И на меня. И на шкаф. Я тоже посмотрел на шкаф. Краешек.

— Нет, — сказала мама. — Я не смогу.

И ещё:

— Нет, правда. Сейчас не смогу. Спасибо вам.

И положила телефон экраном вниз, на подоконник.

— Мам, кто звонил?

— По работе, солнышко.

— А что ты не сможешь?

— Ничего.

Опять «ничего». Как в отчёте, где я стёр. Я начинаю думать, что «ничего» — это когда что-то есть, только про него не говорят.

Наверно, маму позвали в гости. Или на праздник. А она не может, потому что у папы Сима, а у нас дома все как будто по одному. Мама же не пойдёт в гости, когда все по одному. Мама у нас никогда никуда не ходит, когда кому-то плохо. Даже когда я болел ветрянкой и был весь в зелёных точках, как мухомор, только наоборот, мама не пошла на день рождения к тёте Вере, хотя купила подарок, и подарок потом так и лежал на полке, а потом мама подарила его мне. Это была кружка с котом. Я из неё пью.

Потом мама подошла к своей полке, где в углу стояла трубочка с её ничейным домом. Та самая, которую она разворачивала папе в девять сорок. Мама её взяла, подержала, но разворачивать не стала. А положила на самый верх полки, за свою коробку, туда, где её совсем не видно.

* * *

Ночью я опять не спал. И опять пошёл попить.

И опять на кухне горел маленький свет, и мама опять писала в тетради, и коробка опять стояла на столе, открытая, а рядом лежала карточка, но я не увидел какая.

Я не стал заходить. Я постоял в дверях, тихо-тихо, так тихо, как никогда не стоял. Мне очень хотелось подойти и залезть к маме на колени, и чтобы она меня обняла, и долго, а не быстро, раз уж она всё равно сидит и никуда не бежит. Но я подумал, что если я подойду, мама опять закроет тетрадь, как дверь, и скажет «иди спать», и будет как будто ничего. А мне почему-то казалось, что маме надо дописать. Что это важнее, чем меня обнять. Хотя что может быть важнее, я не знаю.

Мама писала долго. Потом закрыла тетрадь и положила на неё лапу. Просто положила и держала, как держат что-то тёплое.

Тетрадь была толстая. Толще, чем все мои карточки вместе.

А на обложке крупными буквами было написано одно слово. Я его прочитал по слогам, про себя, чтобы мама не услышала.

«МО-Ё».

Отчёт
Карточки не делали. Коробка на шкафу. Но ночью она спускается.
Кто был за столом: ночью мама.
Что сказал каждый: мама и папа сказали друг другу девять слов. Мама по телефону — «Я не смогу».
Нарисовал: маму и лампу. Лампу жёлтую. А маму только наполовину: я не успел её рассмотреть, она сразу закрыла тетрадь и отправила меня спать.

В понедельник Соня Сергеевна сказала, что Мурстоп зовёт нас к себе. Не всех сразу, а по четыре. Поговорить про коробки.

Я ни разу не был у Мурстопа в кабинете. Я думал, туда ходят только те, кто плачет на перемене. А тут позвали просто так. Меня, Таю, Рика и Филю. Нюту позвали потом, отдельно, потому что Нюта при всех не разговаривает.

На двери у Мурстопа висела табличка. Я прочитал её по слогам, пока Тая стучала: «Когти бывают у всех. Здесь выясняют, что их выпустило, — и как лапе снова стать мягкой».

Я посмотрел на свои лапы. Они были мягкие. Значит, мне сюда не надо. Но меня же позвали.

* * *

Кабинет у Мурстопа круглый. Совсем круглый, без единого угла! Я сразу проверил: прошёл вдоль стены от двери до двери, и угла нигде не было. Значит, если тебя здесь накажут, в угол поставить некуда. Я сказал это Рику, и Рик сказал: «Класс», и тоже прошёл вдоль стены, чтобы проверить.

Посередине стоял низкий стол, а на столе — маркеры, и бумага, и рыба. Рыба была не настоящая, а железная, с хвостом, который надо заводить. Это таймер. Мурстоп завёл ей хвост, и она стала тикать. Тихо-тихо, тик-тик, как будто у неё внутри маленькое сердце. У рыбы были круглые стеклянные глаза, и мне показалось, что она смотрит на меня. Я пересел, а она всё равно смотрела. Рик сказал, что это потому, что она на нас всех смотрит, у неё глаза так нарисованы. Но я всё равно сел так, чтобы рыба была боком.

А на подоконнике у Мурстопа лежали подушки. Много, разные: и плоские, и круглые, и одна в виде облака. Наверно, на них можно лечь, если ты очень расстроился. Я бы лёг на облако.

А ещё на столе лежали карточки. Такие же, как у нас! Только старые, потрёпанные, с загнутыми уголками, и без золотой лапы. Я посмотрел на них, а потом на Мурстопа. Мурстоп увидел, что я смотрю, и подвинул их под бумагу. Но я всё равно успел увидеть верхнюю. Там был кот у двери, в шлейке. Как у нас на первой.

— Ну, — сказал Мурстоп. — Как вам коробки?

— А кто их придумал? — спросила Тая.

Мурстоп помолчал. Короткое ухо у него повернулось к Тае, а потом обратно.

— Хороший вопрос, — сказал Мурстоп.

Но не ответил. Я заметил. Я очень внимательный.

— У нас коробка на шкафу, — сказал Рик. — Мне ни капельки не обидно.

— У нас по расписанию, — сказал Филя. — Три карточки в день. Папа сделал график.

Я ничего не сказал. У нас тоже коробка на шкафу. Только у нас она ночью спускается.

Тогда Мурстоп взял листок для отчёта, такой же, как у нас, и стал читать вопросы вслух. Медленно, по одному. «Кто был за столом». «Что сказал каждый». «Кто в вашей семье решает, что купить». «Нарисуй, кто главный». На каждом вопросе он останавливался и смотрел на листок так, как будто видит его первый раз.

А на пятом вопросе, «Чего боятся твои родители?», Мурстоп снял очки.

Он снял их и держал в лапе, и ничего не говорил. И короткое ухо у него опять стояло, как выключенное. Как тогда, в коридоре.

— Мои ничего не боятся, — сказала Тая.

— Мои тоже, — сказал Рик.

— Мои боятся холода, — сказал Филя.

— А мой папа боится, — сказал я. — Я видел. И замолчал.

Мурстоп надел очки обратно и посмотрел на меня. А тут рыба зазвенела, у неё кончился хвост, и Мурстоп сказал, что все могут идти. А потом сказал:

— Алекс, задержись на минутку.

* * *

Когда все ушли, Мурстоп спросил, что я видел.

И я рассказал. Сначала я хотел рассказать немножко, но получилось всё. Как я клал листок «Попробуйте вместе» на стол, и маме в тапок, и на тарелку, и как папа прочитал «Как пользоваться» и сказал «я на трёх», и как он выключил синюю штучку, и как она стала серая, как камушек, и как мама и папа двадцать минут разговаривали и смеялись, а Алька сняла оба наушника, и это была самая лучшая семья, а за окном качался Канатный мост, как скакалка, и Клим не дозвонился, и Сима упал. И что Сима теперь в больнице, и про лапу никто не говорит. И что папа говорит «вот ваша пауза» и поставил коробку на шкаф. И что это я виноват, потому что это я требовал задание, и если бы не листок на тарелке, то ничего бы не было.

Я говорил, и говорил, и не останавливался, потому что если остановиться, то камень в животе поднимется наверх, к носу, и тогда я заплачу. А я не хотел плакать у Мурстопа, я же не за этим пришёл.

Мурстоп слушал. Короткое ухо у него всё время было повёрнуто ко мне, ни разу не отвернулось.

Потом он спросил:

— Ты хотел, чтобы Сима упал?

— Нет!

— А чего ты хотел?

Я подумал.

— Чтобы мы были вместе. За столом. Все.

— Это не вина, Алекс, — сказал Мурстоп. — Это желание. Хорошее.

Камень в животе не исчез. Но стал как будто поменьше. Как будто его кто-то взял и немножко подержал вместо меня.

— А если Сима больше не пойдёт по крышам? — спросил я.

Мурстоп долго молчал. Я думал, он скажет «пойдёт», как Алька. Или «посмотрим», как мама. А он сказал:

— Не знаю. Это честно.

Это было страшно. Но почему-то от этого стало легче. Я и сам не понял почему. Наверно, потому что все вокруг говорили «посмотрим», и «отстань», и «ничего», и от этого было как будто в тумане, когда идёшь по мостику и не видишь, где кончается доска. А Мурстоп сказал «не знаю», и туман стал не меньше, но хотя бы честный. В честном тумане можно идти медленно и держаться за перила. А в нечестном не знаешь даже, где перила.

* * *

Потом Мурстоп вытащил из-под бумаги свою старую карточку, ту, с котом у двери, и перевернул её, и показал мне кусочек «Когда не применять». Я его уже читал, ещё в первую ночь, с фонариком. Но тогда я не понял, а теперь Мурстоп прочитал вслух:

— «Если есть угроза, ущерб или опасность — сначала остановить вред. Пауза потом».

— У спасателей тоже так, — сказал я.

— Вот. Твой папа отвечает за котов на опасных маршрутах. Пауза у него была правильная. А место для неё — нет. Связь в ту ночь выключать было нельзя.

— Значит, виноват папа?

— Папа не хотел плохого. Ты не хотел плохого. Пауза — хорошая вещь, её просто сделали не там.

— А кто тогда виноват?

Мурстоп снял очки, подышал на них, протёр и надел.

— Иногда — никто, — сказал он. — Иногда так случается, и всем больно.

Мне это не очень понравилось. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь был виноват. Тогда понятно, кого спасать. А когда никто, то непонятно.

Потом Мурстоп нарисовал маркером на бумаге четыре буквы: С, Т, О, П.

— Это СТОП, — сказал он. — Когда кто-то выпустил когти, надо остановиться и разобраться по буквам. С — состояние: что с тобой сейчас. Т — толкование: что ты подумал. О — ожидание: чего ты ждал. П — поведение: что ты сделал. Хочешь попробовать?

— Давайте.

— С?

— Камень. Вот тут.

— Т?

— Что это я виноват.

— О?

— Что все будут вместе.

— П?

Я подумал.

— Списал у Фили.

Это я не хотел говорить. Оно само сказалось. Мурстоп посмотрел на меня поверх очков, но ругать не стал. Он только кивнул, как дедушка, когда говорит «так».

А потом дал мне карточку. Новую, из нашей коробки, седьмую. Оказывается, у Сони Сергеевны есть запасные.

— Это на сегодня, — сказал Мурстоп. — Попробуй дома. Только запомни: карточки — ваши. Не для таблицы.

Я взял карточку и ушёл. И всю дорогу думал, как это — не для таблицы. А для чего же тогда лапки? И колечки? И собрание? Если карточки не для таблицы, то, может, и я делаю их не для таблицы? Но я же хочу, чтобы мама обняла меня долго. А для этого нужно быть самым лучшим. А чтобы быть самым лучшим, нужны лапки. Получалось, что Мурстоп сказал что-то правильное, но оно не помещалось в мою голову, как коробка в ранец.

Ничего. Коробку я тоже сначала не мог унести, а потом понёс в зубах.

* * *

Карточка номер семь была про двух котов, которые хлещут хвостами, и один уходит, а другой идёт за ним и что-то доказывает. Сверху было написано: «Коготь № 7. Намерение перепутано с воздействием». Это я не понял совсем. Но в «Инструменте» было понятно. Он назывался «Я хотел — получилось». Надо сказать, что ты хотел. А потом — что получилось.

Вечером я встал на порог балкона. Папа сидел там, как всегда теперь, с синей штучкой в лапах.

— Пап.

Папа не повернулся. Но уши повернулись. Это уже было хорошо.

Я посмотрел в карточку. Там было написано «я хотел», но это же не я хотел, это папа хотел. Поэтому я сказал по-своему:

— Пап. Ты хотел побыть с нами. А получилось, что Сима упал.

Папа долго молчал. Так долго, что я подумал, он не услышал. Хвост у него лежал на полу и не двигался совсем.

Потом папа сказал:

— Да.

Одно слово. А потом протянул лапу и положил её на порог. Рядом с моей. Не на мою, а рядом, совсем близко, так что я чувствовал, какая она тёплая. И мы так посидели: папа на балконе, а я на пороге. Долго. Пока синяя штучка не пискнула, и папа её схватил: «Да? Из больницы?» — а это были не из больницы.

С балкона папа так и не ушёл. Но лапа у порога была. Я это записал в тетрадь. Нашим кодом. А потом подумал и дописал по-обычному, без кода, большими буквами, чтобы не забыть: «ПАПА СКАЗАЛ ДА». Это первый раз за три недели, когда папа мне что-то сказал не «потом» и не «иди спать».

Отчёт
Карточка № 7. Делали я и папа. Через порог.
Что сказал каждый: я — «Ты хотел побыть с нами. А получилось, что Сима упал». Папа — «Да».
Нарисовал: порог и две лапы. Одна большая, одна поменьше.
Чего боятся твои родители? — Не знаю. Это честно.

Третью неделю из больницы ничего.

Папа всё так же хватает синюю штучку на первом писке, и всё так же говорит «А, это ты». Мама всё так же моет, вытирает и не гремит. А коробка всё так же стоит на шкафу днём и спускается ночью. Я теперь знаю, что она спускается, но никому не говорю. Это мамина тайна, а я спасатель, а спасатели чужие тайны не рассказывают.

И дома у нас стало колюче. Как будто все превратились в ёжиков. Папа колючий, мама колючая, Алька колючая с самого утра, а я один мягкий, и куда ни пойду, везде колется. Я подойду к папе спросить, где мой фонарик, а папа говорит «не сейчас» таким голосом, как будто я ему наступил на хвост. Подойду к маме показать рисунок, а мама говорит «красиво» и даже не смотрит, а рисунок был про Симу в лангетке, я его специально рисовал. Подойду к Альке, а у Альки дверь говорит «Закрыто», и всё. Даже дверь у нас стала колючая. Раньше она говорила «Закрыто» вежливо, а теперь как будто сквозь зубы, хотя, может, это мне кажется, у дверей же нет зубов.

Мурстоп сказал, что карточки наши и не для таблицы. Поэтому я теперь беру их у Сони Сергеевны. У неё есть запасные, в ящике стола, и она даёт мне по одной и ничего не спрашивает. Только один раз погладила меня по голове, а Таю не погладила.

Карточка номер восемь была про кота, у которого усы прижаты к морде, а взгляд такой, будто он смотрит сквозь тебя на кого-то другого. И хвост у него бил по полу. Ровно-ровно, раз-раз-раз, как часы. Сверху было написано: «Коготь № 8. Один эпизод превращён в вечный характер».

Я это прочитал три раза и ничего не понял, кроме слова «вечный». Вечный — это как у нас в саду фонтан, который зимой не работает. Он вечный, только не работает.

А в «Снаружи» было понятнее: «„Опять!“, „Как всегда!“, „Ты никогда не спрашиваешь“».

И я решил посчитать. Сколько раз у нас дома за один день скажут «всегда» и «никогда». Я сделал в спасательной тетради две колонки, а сверху написал: ВСЕГДА и НИКОГДА. И стал ставить палочки.

* * *

К обеду у меня было четыре палочки в «всегда» и две в «никогда».

«Ты всегда разбрасываешь шарф» — это мама мне. «Ты никогда не закрываешь балкон» — это мама папе. «Всегда одно и то же» — это папа синей штучке, когда опять позвонили не из больницы. Остальные я уже не помню, но палочки есть.

А ещё утром я посчитал в школе. Тая сказала Рику: «Ты всегда всё портишь». Рик сказал Тае: «А ты никогда не даёшь поиграть». Соня Сергеевна сказала нам всем: «Никогда не бегайте по лестнице», хотя мы бегали всего один раз. Эти палочки я поставил на отдельной странице, чтобы не перепутать со своими. Получилось, что «всегда» и «никогда» говорят все: и большие, и маленькие, и даже Соня Сергеевна, а она самая лучшая учительница в городе. Наверно, это такие слова, которые сами выскакивают, когда сердишься. Как хвост сам поднимается трубой, когда радуешься. Его же не просишь.

А вечером случилось вот что.

В субботу у «Второго плана» была ночная съёмка. Та самая, про которую мама сказала «посмотрим». В тот раз её перенесли из-за ветра, а теперь назначили снова. И Алька собирала рюкзак: штатив, и фонарик, и запасную батарейку, и шарф, и я ей предлагал свой носок, но она не взяла.

Мама увидела рюкзак.

— Ты куда собираешься?

— На съёмку. В субботу.

— Ты никуда не едешь. Я не разрешала.

Я поставил палочку в «никуда». То есть в «никогда». «Никуда» — это почти «никогда».

— Разрешала, — сказала Алька.

— Я не разрешала. Ты всегда слышишь то, что тебе удобно.

Палочка в «всегда».

— А ты никогда не помнишь, что говоришь!

Палочка в «никогда». У меня карандаш уже не успевал.

— Я прекрасно помню, что я говорю!

— Да? — сказала Алька.

И достала телефон.

— Вот, — сказала Алька. — Смотри. Ты это говорила.

И включила.

* * *

На экране была наша кухня. Сверху и сбоку, как будто смотришь с полки. Мама за столом, и край стола, и карточка номер четыре, и мой новый карандаш. И я — маленький, сбоку, видно только уши. А Альки не видно: она тогда села как раз под полкой, и телефон смотрел поверх её головы.

И мамин голос из телефона сказал:

«Ладно. Поедешь на свою съёмку. Только отстань от меня сейчас, пожалуйста».

Я смотрел на свои уши на экране. Они были маленькие и торчали из-за стола, как два флажка. Я и не знал, что меня тоже снимали. Получается, я был в кино ещё тогда, а сам об этом не знал. Это было обидно и интересно сразу.

Это было в ту среду. Когда горела красная лампочка. Я вспомнил. Я ещё тогда записывал слово в слово, но это я не записал, потому что карандаш был новый и я его как раз точил.

Мама смотрела на экран. Долго. Потом подняла глаза.

— Ты снимала нас?!

Это мама не спросила. Это мама крикнула. Я никогда не слышал, чтобы мама так кричала.

— Ты сама сказала, что я могу ехать! — сказала Алька. — Вот! Вот же!

— Ты снимала нас! Тайком! С моей полки! На моей полке!

— А что мне было делать, если ты потом говоришь, что ничего не говорила!

— Один раз! — сказала мама. — Я это сказала один раз! Потому что устала!

— Ты всегда устала!

С балкона пришёл папа. Он пришёл сам, его никто не звал. Наверно, из-за крика. Он встал в дверях и посмотрел на телефон, потом на маму, потом на Альку.

— Что тут?

— Она нас снимала, — сказала мама. — Тайком.

Папа взял у Альки телефон. Посмотрел. Отдал обратно.

— Алла, — сказал папа. — Так нельзя.

— Но она же говорила! Ты сам видел!

Тут я посмотрел в карточку. Не нарочно, она просто лежала у меня в лапах, вместе с тетрадью и палочками. А в «Инструменте» было крупно написано, как называется. И я прочитал вслух, громко, потому что все кричали:

— Кадр, а не фильм!

Все замолчали и посмотрели на меня.

— Что? — сказала Алька.

— Тут так написано, — сказал я и показал карточку. — Инструмент называется. «Кадр, а не фильм».

Алька посмотрела на карточку. Она-то знает, что такое кадр. Она снимает кино. А потом посмотрела на свой телефон, где мама на экране всё ещё сидела за столом, с краем стола и с моими ушами сбоку.

— Это кадр, — тихо сказала Алька. — Ну да. И что?

Но уже не громко.

* * *

Мама ушла на свою полку. Она забралась туда, где Алькин штатив, и подвинула штатив, и легла спиной ко всем. Хвост у неё свисал с полки и не шевелился.

А Алька стояла посреди кухни с телефоном. Она была права. Запись показала, что мама говорила. Алька победила.

Только почему-то она не радовалась. Победители так не стоят. Победители прыгают, или кричат «ура», или хотя бы улыбаются. А Алька стояла, как будто это у неё что-то отобрали, а не она выиграла.

А я смотрел то на Альку, то на мамин хвост, который свисал с полки, и у меня внутри всё перепуталось. Алька была права, запись же не врёт. Но и мама была права, что это нечестно, снимать тайком, на её полке, где её вещи. Получалось опять, как в тот раз, обе правы. А плохо всем. Я подумал, что правда — это, наверно, как торт. Если отдать его целиком одному, он объестся, и ему будет плохо, а другой останется голодный, и ему тоже плохо. Поэтому торт режут на кусочки. А как резать правду, я не знаю.

Папа сказал:

— С сегодняшнего дня — никаких тайных съёмок. Снимать можно, только если все согласны. Все. Ясно?

— Ясно, — сказала Алька.

Потом подумала и сказала:

— Тогда я буду снимать открыто. Видеодневник. Про нас. Кто согласен?

— Я! — закричал я. — Я согласен! Я!

Я так закричал, что папа вздрогнул.

— Посмотрим, — сказал папа.

А мама с полки ничего не сказала. Только хвост у неё немножко дёрнулся. Один раз.

Перед сном я достал из рюкзака печенье. Сегодняшнее, оно было ещё целое, потому что я его не съел, мне весь день не хотелось. Я тихо подошёл к маминой полке, встал на задние лапы и положил печенье на самый краешек, рядом с маминым хвостом. Мама не повернулась. Но и хвост не убрала.

А утром печенья на краешке не было. И в рюкзаке у меня лежало новое. Как всегда.

* * *

Я лёг спать очень поздно, потому что мне было ужасно интересно.

Нас будут снимать, как в кино! Как «Спасателей»! Только про нас. Я встал перед зеркалом и попробовал пройти так, как ходят в кино, медленно и красиво, и повернуть голову, и посмотреть вдаль. Но вдали был холодильник, и я в него стукнулся.

Тогда я стал репетировать слова. В кино же всегда говорят что-нибудь такое, что потом все запоминают. Я попробовал сказать «Плакать можно. Бояться можно. Нельзя оставаться одному», как Старший Спасатель, но это уже кто-то сказал. Тогда я придумал своё: «Держись, я иду!» Это хорошие слова, их можно говорить с любой крыши. Я сказал их зеркалу двенадцать раз, разными голосами, и один раз басом, как папа, и тогда Алька постучала в стенку и сказала, что если я ещё раз скажу «держись, я иду», то ей придётся идти ко мне и держаться самой.

Это значило: «спи». Я понял.

А ещё я понял про красную лампочку. Значит, она была не спасательная. Это была кино-лампочка. Тоже ничего. Только жалко, что не для рюкзака.

Я спросил у Альки через дверь:

— Аль. А можно я буду главный герой?

— Нет, — сказала дверь Алькиным голосом.

— А спасатель?

Дверь помолчала.

— Посмотрим.

«Посмотрим» — это как «потом», только ещё дальше. Я уже говорил. Но всё-таки это не «нет».

Отчёт
Карточка № 8.
Кто был за столом: все. Но все кричали.
Что сказал каждый: «всегда» — 11 раз, «никогда» — 7 раз. «Один раз» — один раз. Это мама.
Нарисовал: кадр. Мама за столом и мои уши.

В пятницу Рик опять списывал. У меня.

Мои старые отчёты у него уже кончились, и он попросил новые. Я дал. Мне не жалко, я же друг. Рик писал быстро-быстро, высунув язык, и на пятом вопросе, «Чего боятся твои родители?», переписал у меня из самого первого: «Ничего, они же взрослые».

А потом сказал, не поднимая головы:

— А у нас дома боятся не взрослые.

— А кто?

Рик не ответил. Он дописал, сложил листок вчетверо и убежал на полосу препятствий. А хвост у него был не как ёршик. Он был совсем гладкий.

Я подумал и понял. Наверно, у них дома пылесос. Рик ужасно боится пылесоса, только никому не говорит. Я бы тоже боялся, если бы у нас был такой громкий.

* * *

А в субботу мы поехали к бабушке Жанне.

У бабушки Жанны есть «Тихий чердак». Это такой дом за городом, над булочной, с садом, и мастерской, и комнатами для гостей, и туда приезжают целые семьи отдыхать и делать что-нибудь вместе. Бабушка Жанна там самая главная. Она про это говорит: «Я программный директор». Это значит, она решает, кто что будет делать. Добираться туда час десять, если без пробок, а у нас были пробки.

Бабушка Жанна узнала про наши карточки. Я ей сам рассказал по телефону. И она сказала: «Какая прекрасная идея!» — и устроила «Семейный вечер карточек». Для всех семей, которые у неё отдыхают. И для нас. Чтобы все сели за большой стол и читали карточки вместе. А Алька будет снимать, для страницы «Тихого чердака».

— Мы с папой всё решили, — сказала бабушка Жанна маме по телефону. — Приезжайте к шести.

Ехали мы долго. Сначала по городу, где крыши близко-близко, потом по мосту через реку, потом мимо складов, где крыши плоские и на них никто не лежит, потому что там холодно, а потом пошли поля, и крыш совсем не стало, только снег и столбы. Я считал столбы, а потом бросил, потому что их было больше, чем я умею считать. Алька спала в наушниках. Мама смотрела в окно. А папа вёл машину одной лапой, а в другой держал синюю штучку, и каждый раз, когда она пищала, машина немножко дёргалась.

Папа поехал с нами, хотя сначала не хотел. А когда мы приехали, он пристегнул синюю штучку обратно на шлейку и сделал такое лицо, как будто ему весело. Я никогда не видел, чтобы папа делал лицо. Обычно оно у папы просто есть.

Дедушка Женя, как всегда, был в мастерской. Он туда уходит, когда приезжают гости, и выходит, когда они уезжают.

* * *

«Тихий чердак» пах хлебом. Это потому, что внизу булочная, и тёплый хлебный запах поднимается прямо по лестнице, и в комнатах, и в саду, и даже на чердаке, там тоже есть чердак, настоящий, с круглым окном. Я туда сразу залез, пока никто не видел, и посмотрел в окно. Внизу был сад, весь белый, и в саду стояли скамейки, и на каждой скамейке лежал снег, ровно, как будто его кто-то постелил. Мне там очень понравилось. Я бы на этом чердаке жил.

Стол был огромный. На четырнадцать мест. И все семьи были такие нарядные, и все друг другу улыбались, и бабушка Жанна всем говорила «дорогие мои». А Алька стояла с камерой у стены. Перед этим она у всех спросила, можно ли снимать. Все сказали «конечно». Даже мама. Это теперь правило.

И тут началось странное.

Как только Алька включила камеру, все стали не такие. Папа улыбался, как на фотографии в паспорте. Мама смеялась, но не своим смехом, а каким-то коротким. Бабушка Жанна говорила громко, как по телевизору. Даже я сел прямо-прямо, хотя никто не просил. А семья напротив, с тремя котятами, сказала: «У нас тоже нет секретов» — и все засмеялись. А я не понял, что тут смешного.

Мы читали карточку номер девять. Её мне читать дали, потому что я читаю «очень выразительно», бабушка так сказала. Карточка была про кота, у которого хвост лёг вдоль ножки стула и не двигается, а сам он смотрит вбок, как будто в комнате есть кто-то ещё. Сверху было написано: «Коготь № 9. Ответ прошлому вместо настоящего».

— Громче, солнышко, — сказала бабушка Жанна. — Для камеры.

Я прочитал громче. Особенно «Снаружи». Там было: «Изо рта сама вылетает знакомая чужая фраза: „Я не буду обсуждать глупость“».

* * *

А потом бабушка Жанна сказала маме, прямо за столом, при всех:

— Беллочка, мы с папой всё решили. Алекс летом поедет к нам. На всё лето. А вы отдохнёте.

Мама замерла. Совсем. Как будто её выключили, как синюю штучку. А хвост у неё лёг вдоль ножки стула и не двигался. Я посмотрел на карточку у себя в лапах. Там кот был такой же.

А потом мама сказала очень быстро, быстрее, чем подумала:

— Я не буду обсуждать глупость.

Это было слово в слово как на карточке. Я даже проверил.

Все замолчали. А бабушка Жанна засмеялась и сказала:

— Беллочка, ну ты как в двенадцать лет!

И все гости тоже засмеялись. А мама не засмеялась. Она сидела, и смотрела в стол, и вдруг стала какая-то маленькая. Не ростом, а вообще. Как Нюта, когда её просят отвечать вслух.

Тут я вспомнил карточку номер десять. Её мы тоже должны были читать в этот вечер, она лежала у меня под девятой. Там был инструмент «Кто ты сейчас?», и в нём вопросы. Первый вопрос был: «Сколько тебе лет сейчас?»

И я спросил маму. Тихо, чтобы не для камеры.

— Мам. Сколько тебе лет сейчас?

Мама посмотрела на меня.

— Тридцать два, — сказала мама.

— А похоже, что двенадцать, — сказал я.

Мама долго на меня смотрела. Потом выдохнула, как будто вынырнула. Потом повернулась к бабушке Жанне и сказала спокойно, совсем другим голосом, своим:

— Мам. Про лето мы решим сами. С Борисом.

Бабушка Жанна сказала: «Ну конечно, дорогая», — и стала раздавать пирог. А мама под столом нашла мою лапу и сжала. Один раз. Это у нас тоже теперь как будто код.

* * *

Дальше я задавал этот вопрос всем. Мне стало ужасно интересно.

— Бабушка, кто ты сейчас?

— Я? Я бабушка, солнышко! — сказала бабушка Жанна. Громко. В камеру.

— Аль, кто ты сейчас?

— Оператор, — сказала Алька. — Не мешай.

— Пап, кто ты сейчас?

Папа посмотрел на меня, потом на камеру, потом на дверь.

— Я… — сказал папа.

И не договорил. Потому что у него на шлейке пискнула синяя штучка, и папа схватил её на первом писке.

— Да? Из больницы?

И в этот раз это было из больницы.

Папа встал и вышел на крыльцо. А я пошёл за ним. Мне никто не сказал «сиди», потому что все смотрели в камеру.

Папа стоял на крыльце и слушал. Я стоял за дверью и смотрел на папин хвост. Сначала хвост был совсем неподвижный. А потом он вдруг поднялся. Медленно. Как флаг.

— Спасибо, — сказал папа в синюю штучку. — Спасибо. Да. Спасибо.

Три раза «спасибо». Я посчитал.

Потом папа сел прямо на ступеньку, на холодную, и закрыл глаза лапой. И плечи у него тряслись. Я сначала испугался, что папа плачет. А потом увидел, что он смеётся. Или и то и другое сразу, я так и не понял. У папы дрожали усы.

Я вышел и сел рядом.

— Срастётся, — сказал папа. — Алекс. Слышишь? Срастётся. Лангетка на шесть недель.

— А что такое лангетка?

— Такая твёрдая штука. Чтобы лапа срослась ровно.

Я не стал спрашивать папу, кто он сейчас. Мне не надо было спрашивать. Это был папа. Настоящий. Без лица, которое делают для камеры. Просто папа на холодной ступеньке, у которого дрожат усы.

Мы посидели. Ступенька была холодная, и снег с крыши падал маленькими кусочками, и в доме за дверью кто-то смеялся для камеры, а мы с папой сидели и ничего не говорили, и это было лучше, чем всё, что говорили за столом. Я подумал про Симину ленточку у меня в рюкзаке. Значит, будет настоящий случай. Я её отдам Симе, когда он поправится. Или, может, повяжу ему на лангетку, чтобы было красиво.

Потом папа обнял меня. Быстро, но крепко. А потом мы пошли обратно, и папа опять сделал лицо. Но уже не такое старательное.

* * *

Потом Алька дала мне посмотреть свой монтажный лист. Это такая бумажка, где написано, что она сняла и что там сказали. Без «хорошо» и «плохо», только что было. Я его переписал слово в слово. Вот:

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ № 1
«Семейный вечер карточек». «Тихий чердак», суббота. Снимала: А. Борисова. Согласие: все присутствующие. Дедушка Женя отсутствует (мастерская).

00:00 — Общий план. Стол на 14 мест. Гости машут в камеру.
00:12 — Бабушка Жанна: «Мы с мужем всегда всё решаем вместе». Дедушки Жени в кадре нет.
00:31 — Папа. Улыбается в камеру. Синяя штучка на шлейке мигает. Смотрит на дверь.
00:47 — Мама смеётся. Смех — 2 секунды. После смеха смотрит в стол.
01:05 — Гость (семья с тремя котятами): «У нас тоже нет секретов». Смех за столом.
01:20 — Алекс читает карточку № 9. Голос бабушки Жанны за кадром: «Громче, солнышко. Для камеры».
01:38 — Мама: «Я не буду обсуждать глупость».
01:41 — Бабушка Жанна: «Беллочка, ну ты как в двенадцать лет». Смех гостей. Мама не смеётся.
01:55 — Все поворачиваются к камере и улыбаются.
02:03 — Камера выключена по просьбе бабушки Жанны: «Это вырежем».

Я её переписал, и мне стало как-то странно. Всё правда, всё так и было. А как будто это не мы. Как будто это кино про какую-то другую семью, очень похожую на нашу.

* * *

А когда мы уже собирались уезжать, у мамы заговорил телефон. Громко, на всю прихожую, ровным голосом, как он умеет:

«Специально для вашей семьи. Как согреться в холодный сезон: пять простых советов. Скидка на средства для нежной голой кожи».

Все гости посмотрели на маму. Мама у нас вся серебристая и пушистая, у неё самый плюшевый подшёрсток во всём городе, папа так говорит. Мама посмотрела на телефон, как будто он сошёл с ума, и выключила.

А в машине, когда мы уже ехали, мамин телефон заговорил опять. Это было сообщение в чате родителей нашего класса, от Филиного папы. Филин папа говорит медленно и очень серьёзно, как инженер:

«Коллеги, нам прислали набор для ухода за шерстью. Для длинной. Кто-нибудь знает зачем?»

Папа засмеялся первый раз за всю дорогу. Мама тоже. Даже Алька.

А я подумал и сказал:

— Наверно, сверху перепутали, кто лысый.

Отчёт
Карточки № 9 и № 10.
Кто был за столом: мы и ещё четырнадцать мест. И камера.
Что сказал каждый: мама — «Тридцать два». Бабушка — «Я бабушка, солнышко!» Алька — «Оператор». Папа — «Спасибо». Три раза.
Нарисовал: крыльцо. И папу на ступеньке. И лангетку, как я её представляю.

Видеодневник Алька начала с того, что стала искать старые записи.

— Для начала нужно «как мы были маленькие», — объяснила она. — Во всех семейных фильмах так. Сначала маленькие, потом большие, потом титры.

— А я там буду?

— Если найду.

Это было в субботу. Мама ушла на работу, у неё в «Вертикали» был какой-то срочный дом, а папа ушёл к Симе в больницу. Он теперь ходит к Симе каждую субботу, носит ему рыбу и сидит рядом, и говорит, что Сима уже шутит. Дома остались я и Алька. И Алька достала из шкафа старый планшет, большой, тяжёлый, с трещиной в углу, на котором раньше смотрели мультики, когда я был маленький, а Алька ещё раньше.

Планшет долго не включался. Алька его трясла, дула на него и говорила ему всякие слова, которые я не буду повторять, хотя помню слово в слово. Потом он включился.

— Садись, — сказала Алька. — Жёлтый.

Я сел рядом и не трогал.

* * *

Там было много папок. «Море». «Новый год». «Алекс, первые шаги» — это я! Там я был совсем крошечный, рыжий, как морковка, и шёл по ковру, и падал, и опять шёл, а мама за кадром говорила: «Иди ко мне, иди», и смеялась. Я посмотрел три раза. Алька сказала, что хватит, а то я протру экран.

А потом была папка «Алла. Лапы».

Алька её открыла, и мы стали смотреть.

На первой записи была мама. Только другая. Моложе, и худее, и шерсть у неё была не такая блестящая, а как будто примятая. Мама сидела на полу на подстилке, а перед ней лежал котёнок. Совсем маленький, меньше, чем я был в «первых шагах». Чёрно-рыжий, пятнистый, как будто его рисовали два художника и не договорились.

— Это я, — сказала Алька. Очень тихо.

И подвинулась ближе к экрану. Так близко, что нос почти уткнулся в трещину в углу. Уши у неё повернулись вперёд, оба, как будто она хотела услышать что-то, что тише, чем звук. Я никогда не видел, чтобы Алька так смотрела. Она даже свои фильмы так не смотрит. Свои она смотрит и сразу говорит: «Тут склейка плохая» или «Тут свет не тот». А тут она ничего не говорила.

Мама на записи брала маленькую Алькину заднюю лапу, и сгибала, и разгибала, медленно-медленно. А потом другую. И считала вслух: «Раз. И два. И три». А маленькая Алька пищала, и вырывалась, и опять пищала. А мама всё равно сгибала и разгибала и считала. И говорила: «Потерпи, моя хорошая. Ещё немножко. Ещё десять».

А потом мама надела маленькой Альке на заднюю лапу какую-то твёрдую штуку, белую, и замотала бинтом.

— Лангетка! — сказал я. — Это лангетка! Как у Симы!

Я знаю, что такое лангетка. Мне папа объяснил на крыльце. Это чтобы лапа срослась ровно.

Алька ничего не сказала. Она смотрела.

Записей в папке было много. Очень. Алька включала одну за другой, и я сначала считал, а потом перестал, потому что они всё не кончались, и за окном уже стало темнеть, и в планшете тоже темнело, потому что на записях наступала зима, а потом опять весна, а мама всё сидела на подстилке. На каждой было одно и то же: мама, подстилка, маленькая Алька, «раз, и два, и три», «потерпи», лангетка. Только Алька на них становилась всё больше и больше. Сначала она лежала, потом сидела, потом стояла, сначала криво, а потом ровно. А мама на них становилась всё уставшее. Это было видно. Даже я видел. Под глазами у мамы были тени, как будто она сидела в темноте, хотя на записях было светло.

На одной записи мама сказала прямо в камеру, наверно, не знала, что записывается:

«Утро — двадцать минут. Вечер — двадцать минут». И зевнула.

А на последней записи маленькая Алька прыгнула. С пола на диван. Сама. И мама закричала «Ура!», и уронила камеру, и дальше было видно только потолок и слышно, как мама смеётся и плачет сразу.

Я посмотрел на Альку. Алька смотрела на потолок в планшете.

— Аль. Это мама?

— Мама, — сказала Алька.

— А бабушка говорит «наша порода».

Алька ничего не ответила. Только хвост у неё плотно обвился вокруг лап.

* * *

Потом Алька сказала:

— Там в начале. На первой записи. Она лангетку убирает в коробку. Видел?

Я видел. Мама в конце каждой записи снимала с маленькой Альки лангетку и клала её в коробку. В коробку с цветочком на крышке.

— Это же мамина коробка, — сказал я. — Она на полке. В самой глубине. За твоим штативом.

Мы посмотрели друг на друга.

Мамина коробка — это мамина. Это как моя «НЕ ТРОГАТЬ. СПАСАТЕЛЬНОЕ». Чужие коробки не открывают. Если бы кто-нибудь открыл мою, я бы обиделся на целую неделю, а может, и на две, потому что там мои самые спасательные вещи, и код, и фонарик, и они лежат так, как я положил, и никто не должен их перекладывать. Это я знаю с тех пор, как маленький. Но Алька смотрела на меня, а я смотрел на Альку, и у нас обоих в животе, наверно, было одно и то же. Потому что мы оба встали одновременно.

Алька запрыгнула на полку. Отодвинула свой штатив, и мамину трубочку с ничейным домом, и мою спасательную коробку. А в самой глубине стояла она. С цветочком.

Алька её сняла, спрыгнула и поставила на пол. И мы сели над ней. Долго не открывали.

— Только посмотрим, — сказала Алька.

— Только посмотрим, — сказал я. — Спасатели могут, если надо.

Хотя я не знал, надо ли.

* * *

Внутри лежала лангетка.

Совсем маленькая, белая, с потёртыми краешками. Она бы налезла мне только на хвост. Я её взял, и она была лёгкая-лёгкая, как скорлупка. Я положил её обратно очень осторожно.

Под лангеткой лежала тетрадь. Обычная, в клеточку, толстая. На первой странице маминым почерком было написано: «Алла. Задние лапы». И число. А дальше на каждой строчке было: «День 1. Утро — 20 минут. Вечер — 20 минут». «День 2. Утро — 20 минут. Вечер — 20 минут». И так дальше, страница за страницей, и иногда сбоку приписка: «плакала», или «сама поставила лапу!», или «у меня температура, но сделали».

Алька листала. Я считал страницы, а потом сбился.

На последней исписанной странице стояло: «День 412». И больше ничего. Дальше страницы были пустые.

— Четыреста двенадцать, — сказала Алька.

— Это много?

— Это год. Больше, чем год.

— А на записях ты маленькая, а потом уже большая. Это сколько?

Алька посмотрела на первую страницу. На число. Потом посчитала что-то на лапах.

— Три года, — сказала она.

— А тут только четыреста двенадцать.

Алька долго молчала. А потом сказала:

— Значит, она потом уже не записывала. А делала.

* * *

А под тетрадью лежали письма. Конверты. Один большой и красивый, с печатью. Я его взял и стал читать вслух, по слогам, потому что по слогам у меня получается лучше всех в классе, кроме Таи.

«По-здрав-ля-ем! Ваш про-ект „Дет-ский центр на Верх-них Кры-шах“ по-бе-дил в кон-кур-се».

— Победил! — закричал я. — Аль! Мамин ничейный дом победил!

Алька взяла у меня письмо. Прочитала сама, быстро, не по слогам. А потом взяла листок, который лежал под ним. Это было не письмо, а черновик. Мамин почерк, и всё зачёркнуто, и написано заново, и опять зачёркнуто.

Я прочитал, что смог, через Алькино плечо.

«Благодарю за признание. К сожалению, я не смогу руководить проектом по семейным обстоятельствам».

Я прочитал это два раза. По слогам. «Се-мей-ным об-сто-я-тель-ствам». Слово было такое длинное, что пока я дочитал до конца, я забыл начало, и пришлось читать снова. А «руководить проектом» я понял сразу. Это значит — быть самой главной в этом доме. В ничейном. Который победил.

Я не знаю, что такое «обстоятельства». Это длинное слово, длиннее, чем «истощение». Но «семейные» я знаю. Это значит, про семью. А семья — это мы.

И я вспомнил, как мама стояла у окна и говорила в телефон: «Нет. Я не смогу. Сейчас не смогу». А потом убрала трубочку с домом на самый верх, за коробку.

— Семейные обстоятельства, — сказал я, — это, наверно, мы.

Алька ничего не сказала. Она сложила черновик, и письмо, и тетрадь, и положила обратно лангетку, всё как было. Закрыла коробку. Поставила её на полку, в самую глубину, и задвинула штативом, и моей спасательной коробкой, и трубочкой. Так, чтобы было не видно.

Только у неё лапы дрожали. Я видел.

* * *

Вечером я прочитал карточку номер одиннадцать. Сам, с фонариком, под лестницей. Она называлась «Если любишь — догадаешься». На картинке был кот на высокой полке, у которого уши вежливо вперёд и на морде улыбка, а глаза узкие. Он сидел на полке и смотрел вниз: заметят его или нет.

В «Снаружи» было: «„Мог бы и сам догадаться“. „Если бы любил — знал бы“».

Я подумал про маму. Мама ни разу не сказала нам: «Я три года делала Альке лапы». Ни разу не сказала: «Я выиграла дом и отказалась». Она вообще ни о чём не просила. Ни про лапы, ни про полку. А мы ни о чём не догадались.

Мы же её любим. А не догадались.

Значит, карточка неправильная? Или мы?

* * *

Мама пришла поздно. Она поставила сумку, сказала «привет» и ушла к себе в комнату, переодеться. Дверь за ней сказала «Закрыто».

А Алька вышла из своей комнаты и пошла к маминой двери. Я видел из-под лестницы. Алька дошла до двери и остановилась. Подняла лапу, чтобы постучать. И не постучала. Опустила.

Потом села у двери. Прямо на пол.

Она сидела долго. Я досчитал до ста, и ещё раз до ста, а Алька всё сидела и смотрела на дверь. Хвост у неё был обвит вокруг лап, крепко-крепко, как у бабушки Мурки, когда её никто не видит.

Я хотел подойти. Сесть рядом, не совсем рядом, через ступеньку. Но я подумал, что это не моя дверь и не мой разговор. И остался под лестницей.

А Алька так и не вошла.

Отчёт
Карточка № 11.
Кто был за столом: никого. Мы с Алькой сидели на полу.
Что сказал каждый: мама на записи — «Потерпи, моя хорошая». Алька — «Значит, она потом уже не записывала. А делала».
Нарисовал: маленькую лангетку. Она получилась больше, чем на самом деле.
Чего боятся твои родители? — Я не знаю. Но, кажется, мама очень долго боялась одна. И никому не говорила.

В воскресенье я проснулся раньше всех и сразу догадался.

Я лежал и думал про карточку «Если любишь — догадаешься». И про маму, которая ни о чём не просит. И вспомнил, как я спросил её давно-давно, в самом начале: «Мам, а где хорошо тебе?» А мама сказала: «На полке». А я спросил: «А если мы всё уберём, ты ляжешь?» А мама сказала: «Посмотрим».

А мы так и не убрали. Ни разу. Мы только всё время туда клали.

Значит, надо убрать. Это же просто! Даже карточки не надо.

* * *

Я начал, пока все спали.

Сначала я снял папины старые планшеты. Их было семь, и они были тяжёлые, и я носил их по одному в зубах, как коробку, на балкон, и складывал на порог, потому что за порог нельзя. Потом Алькин штатив. Он длинный, и у него три лапы, и они всё время разъезжались, как у жеребёнка в мультике, и один раз я с ним упал. Но тихо.

А потом я снял свою коробку. «НЕ ТРОГАТЬ. СПАСАТЕЛЬНОЕ».

Это было труднее всего. Это же моя коробка. Она стояла на маминой полке, сколько я себя помню, потому что там тепло, а спасательное должно быть в тепле, чтобы фонарик не замёрз. Я постоял с ней. А потом отнёс под лестницу, к рюкзаку. Под лестницей тоже тепло. Немножко меньше, но тоже.

Мамину коробку с цветочком я не тронул. И трубочку с ничейным домом не тронул. Это мамино. Пусть лежит.

Полка стала пустая. Большая, длинная, тёплая, и в окно на неё светило солнце, прямо полосой, и в полосе летали пылинки, медленно-медленно, как снег, когда он ещё не решил, падать или нет. Я даже не знал, что она такая большая. Под нашими вещами её было не видно. Мы, наверно, много лет клали туда всё подряд, и папа, и Алька, и я, и каждый думал, что его вещь маленькая и никому не мешает, а вместе получилось, что маме на её собственной полке негде было даже лапу поставить.

Но я подумал, что если её так оставить, то кто-нибудь опять что-нибудь положит. Папа — планшет, Алька — штатив, а я — что-нибудь спасательное. Мы же всегда кладём. Это у нас привычка.

Тогда я сделал табличку.

Я взял картонку от коробки с печеньем и написал на ней большими буквами, самыми большими, какие умею. Как у мамы на тетради было «МОЁ», только так, чтобы все поняли, что это не моё, а мамино. Я написал:

«НЕ ТРОГАТЬ. МАМИНО».

«Мамино» я написал сначала с ошибкой, через «мм», «маммино», потом зачеркнул и написал правильно. А «не трогать» я пишу без ошибок, у меня уже была такая табличка, я тренированный.

Табличку я привязал к краю полки верёвкой из дежурного рюкзака. Морским узлом. Который я сам придумал.

* * *

Первым проснулся папа. Он вышел на кухню, посмотрел на полку, посмотрел на табличку, посмотрел на свой балкон, где на пороге лежали семь планшетов.

— А планшеты куда?

— На балкон. У тебя же балкон.

Папа подумал. Потом взял планшеты и унёс на балкон, все семь сразу, за один раз. А я по одному носил.

Потом вышла Алька. Увидела полку. Увидела свой штатив, который стоял у стены с разъехавшимися лапами. Ничего не сказала. Взяла штатив и унесла к себе в комнату. Сама. Даже не сказала «не трогай мои вещи». Я думал, скажет.

А потом вышла мама.

Мама вышла в своей старой накидке, сонная, и пошла к чайнику, как всегда, а потом остановилась. И повернулась. И увидела.

Она стояла и смотрела на пустую полку, и на солнце на ней, и на табличку. Долго. Я сидел за столом и боялся дышать, как тогда, когда на тебя села бабочка.

— Это… — сказала мама. — Это мне?

— Тебе, — сказал я. — Это мамино. Там написано.

Мама подошла к полке. Потрогала табличку лапой. Узел потрогала. Потом посмотрела на меня. У мамы были такие глаза, как будто она хотела засмеяться и заплакать одновременно и никак не могла выбрать.

А потом мама запрыгнула на полку.

И легла.

Не «посмотрим». А легла! Прямо в полосу солнца. Вытянулась вся, от носа до хвоста, и закрыла глаза. И я увидел, какая мама длинная, когда лежит. Я её почти никогда не видел лежащей, только бегущей, и стоящей у плиты, и сидящей на краешке стула, как будто она сейчас вскочит. А тут она лежала, и никуда не вскакивала, и шерсть у неё на солнце стала совсем серебряная, как будто её посыпали чем-то блестящим, я же говорил. И полежала. Минуту, а может, две. А мы все стояли внизу, и папа, и Алька, и я, и смотрели, как мама лежит на своей полке. Как будто это кино. Только Алька не снимала.

Потом мама сказала с полки, не открывая глаз:

— Спасибо, Алекс.

Это было лучше, чем лапка. Лучше, чем колечко. Лучше всего.

* * *

За ужином Алька всё время смотрела на маму. Ела и смотрела. А мама делала вид, что не замечает.

Потом Алька отодвинула миску и сказала:

— Мам. Спасибо.

— За что? — спросила мама.

— Ну… — сказала Алька. — За всё.

Мама посмотрела на неё внимательно.

— За что «за всё», Аль?

Алька долго молчала. Хвост у неё бил по стулу. Быстро, коротко. Это красный, я теперь знаю. Только она никуда не уходила, а сидела.

— За лапы, — сказала Алька.

Мама замерла. Как тогда, на празднике у бабушки Жанны. Только хвост у неё не лёг вдоль ножки стула, а распушился, как будто её кто-то напугал.

— Откуда ты…

— Нашла записи. На старом планшете. «Алла. Лапы».

Стало очень тихо. Я слышал, как папа перестал жевать.

А потом Алька сказала совсем тихо, так тихо, что я еле расслышал:

— Я теперь тебе должна?

Мама встала. Обошла стол. Села рядом с Алькой, близко, но не трогала. Жёлтый.

— Нет, — сказала мама. — Ты мне ничего не должна. Слышишь? Благодарность — не долг.

— А что тогда?

Мама подумала.

— Просто живи на своих лапах, — сказала мама. — Прыгай. Бегай. Снимай своё кино. Вот и всё.

Алька кивнула. Но я видел, что она не поверила до конца. Она кивнула так, как я киваю Соне Сергеевне, когда не понял, но не хочу, чтобы объясняли ещё раз.

* * *

В понедельник у нас дома поменялось расписание.

У мамы в «Вертикали» был тот самый срочный дом, и мама теперь приходила с работы поздно, к восьми, и по субботам тоже ходила на работу. Папа к восьми тоже, потому что ему вернули смены, а после смен он ещё заходил к Симе в больницу. А Алька после уроков оставалась на «Втором плане»: они там всей лабораторией снимали итоговые фильмы, каждый день до вечера. Альке четырнадцать, она может и сама дойти до дома, и одна посидеть. А мне шесть. Меня одного после школы оставлять нельзя. Это правило не я придумал, его все взрослые знают.

Получалось, что после уроков меня некому забрать.

Мама рассказала про это бабушке Мурке по телефону. А бабушка сразу сказала:

— Я буду забирать Алекса. После школы и до восьми. И по субботам, пока Белла на работе. Никаких условий! Просто помогу.

— Спасибо, мама, — сказал папа. Телефон говорил на всю кухню.

А бабушка помолчала и сказала:

— Только отчёты по карточкам буду писать я. Алекс мне сам говорил, что у него в таблице дырки. Это не дело. Я тридцать лет заведовала учебной частью, я знаю, как пишут отчёты. И почерк у меня.

Я правда говорил бабушке про дырки. По телефону, когда она спрашивала, как дела в школе. Я не знал, что она запомнит. Бабушка вообще всё запоминает, что не так.

Папа помолчал. Я видел, как он взял карточку номер тринадцать, которая лежала на столе, и посмотрел в «Инструмент». Я её утром туда положил. Специально.

— Мама, — сказал папа медленно, как будто читал, а он и правда читал. — Прежде чем согласиться, хочу понять. Ты забираешь Алекса просто так — или с условием, что отчёты пишешь ты? Кто будет решать, что в них будет? И что будет, если от этой части мы откажемся?

Бабушка в телефоне долго молчала.

— Я же от всей души, — сказала бабушка. — А ты мне допрос.

В общем, договорились так: бабушка забирает меня после школы и по субботам, и отчёты пишет она тоже. А в восемь папа заезжает к ним после смены и везёт меня домой. Папа вздохнул и сказал: «Ладно. Пусть пишет». Это у него сработало наполовину. Как всегда.

* * *

У бабушки с дедушкой было вот как.

Бабушка садилась за кухонный стол, брала мой листок и писала отчёт. Красиво, с наклоном. «Вся семья». «Говорили по очереди, уважительно». «Ничего, мы своё отбоялись». Карточку она не открывала, ей и так всё было ясно.

А дедушка в это время звал меня к себе в кабинет. Там у него шкафы с тетрадками с зелёными уголками и кресло, в которое мы помещаемся вдвоём, если я сяду на подлокотник. И дедушка доставал карточку, и мы читали. Медленно. «Так». И опять «так». По три карточки в день, больше нельзя, Соня Сергеевна сказала. Но три можно.

Бабушка про это не знала. Дедушка сказал: «Это пусть будет наше». И я никому не говорил. Даже Альке.

Получалось смешно. Лапки мне ставили за бабушкины отчёты. А радовался я за дедушкины карточки.

А потом случилось самое лучшее.

Во вторник утром я принёс три отчёта. Больше всех в классе! И Соня Сергеевна сказала: «Алекс, твоё колечко».

Моё колечко!

Я подпрыгнул и дёрнул. Не тянул, а дёрнул, как я давно придумал. И колечко оторвалось ровно-ровно, а цепочка даже не шелохнулась. Жёлтое колечко. Оно было тёплое, потому что висело у батареи. Я его положил в рюкзак, к Симиной ленточке.

В среду я сорвал опять. И в четверг опять!

Три утра подряд. Три колечка. Я был самый счастливый котёнок во всём городе. Колечек на цепочке оставалось двадцать, а у меня в рюкзаке было три. Я их пересчитывал на каждой перемене.

* * *

А в четверг ночью, дома, я пошёл в свой ночной обход. Папина дверь закрыта, Алькина дверь закрыта. Мамина шаль на крючке. Рюкзак под лестницей, а в нём три колечка.

А на кухне на полке, на маминой, в темноте лежала мама. Она теперь иногда там спит. Табличка висела, и узел держал.

А на полу под полкой лежала Алька.

Прямо на полу. Не на подстилке, не на диване, а на полу, под маминой полкой. Как будто охраняла. Или как будто хотела подняться, но не решилась. Свернулась клубком и лежала. И ничего не говорила.

Мама не спала. Я видел, что у неё открыт один глаз. Она смотрела на Альку вниз, с полки. А потом этот глаз закрыла. И сделала вид, что спит.

И они так и лежали. Мама на полке, а Алька под полкой.

Я сначала не понял, зачем Алька легла на пол, когда у неё есть своя кровать, мягкая. А потом вспомнил записи. Там маленькая Алька лежала на подстилке на полу, а мама сидела рядом и держала её лапу. А теперь всё наоборот: мама наверху, а Алька внизу, на полу. Только никто никого не держит. Наверно, Алька хотела быть к маме поближе, а как сказать, не знала. Поэтому пришла и легла так, как лежала, когда была совсем маленькая. А мама, наверно, сделала вид, что спит, чтобы Алька не застеснялась и не ушла.

Я тихо вернулся под лестницу. Это был не мой разговор. Даже если в нём никто ничего не говорил.

Отчёт
Карточки № 12 и № 13.
Кто был за столом: у бабушки — бабушка, у дедушки — я и дедушка. А в отчёте написано «вся семья».
Что сказал каждый: мама — «Благодарность — не долг». Бабушка — «Я же от всей души». Дедушка — «Это пусть будет наше». Соня Сергеевна — «Алекс, твоё колечко».
Нарисовал: полку. Пустую, с солнцем. И табличку.
Колечек осталось: 20. А у меня — 3.

На четвёртое утро Рик пришёл в школу потрёпанный.

Не весь, а с одного бока. Пух у него на боку стоял клочками, как будто его кто-то против шерсти гладил, долго и сильно. И одно ухо было как-то не так, примятое. Рик сел за парту и ничего не сказал. Даже не попросил списать. Даже не побежал на полосу препятствий, хотя была перемена, а на перемене Рик всегда бегает.

— Рик, ты что, подрался? — спросил я.

— Мне ни капельки не страшно, — сказал Рик.

Я ничего не спрашивал про страшно. Я спрашивал про подрался.

Колечко в то утро сорвал кто-то, я даже не посмотрел кто. Я смотрел на Рика. У него хвост был не как ёршик и не гладкий, а прижатый к лапам, как будто ему холодно. А в классе было тепло.

* * *

После уроков я ждал бабушку Мурку у школьной калитки. Она теперь меня забирает.

У калитки всегда много взрослых. Кто-то кричит «шапку надень!», кто-то сразу спрашивает про оценки, кто-то обнимает, кто-то даёт пирожок, а кто-то стоит молча, и ждёт, и смотрит на часы, как будто у него поезд. Мне нравится смотреть, кто за кем приходит. Это как в «Спасателях», когда всех спасли и за каждым кто-то пришёл.

За Нютой пришла бабушка. Маленькая, полосатая, как Нюта, только седая. И Нюта, которая на уроках не говорит ни слова, даже когда Соня Сергеевна очень просит, взяла бабушку за лапу и запела. Прямо у калитки. Тихо, но я слышал. Какую-то песню про реку и про лодку. И пела, пока они шли по мостику, и дальше, и я слышал её, пока они не завернули за трубу.

Я не знал, что Нюта умеет петь. Я думал, Нюта вообще не умеет говорить.

А за Риком пришёл большой кот.

Очень большой. Больше папы. Я его раньше не видел. Он не крикнул «шапку надень» и не спросил про оценки. Он просто встал у калитки и посмотрел на Рика.

И у Рика хвост лёг.

Он и так был прижатый, а тут лёг совсем. Как будто его выключили. Как у Мурстопа ухо в коридоре. А Рик подошёл к большому коту и сказал громко, хотя никто его ни о чём не спрашивал:

— Мне ни капельки не страшно.

Большой кот ничего не ответил. Они ушли.

Я поднял голову и посмотрел на школу. В окне на первом этаже, в круглом окне, стоял Мурстоп. Он смотрел туда, куда ушли Рик и большой кот. А потом снял очки. И так и стоял с очками в лапе.

Я подумал, что Рик, наверно, подрался с ветром. На перемене был сильный ветер, а Рик же всегда лезет на самый верх полосы, где дует. Вот его и потрепало. А большой кот, наверно, его дядя. Строгий. Потому что Рик опять залез туда, где дует.

Потом пришла бабушка Мурка и сказала, что я опять без шапки.

А я всю дорогу думал про Нюту. Как она поёт бабушке. Если бы мне надо было петь, когда меня забирают, я бы что спел? Наверно, песню из «Спасателей». А Рик бы что спел? Я попробовал представить, как Рик поёт большому коту у калитки, и не смог. Совсем. Рядом с большим котом Рик и говорить-то почти не говорил. Сказал только одно: «Мне ни капельки не страшно». Как тут запоёшь.

* * *

Вечером Алька сказала:

— Всё. Маски надоели.

Мы сидели на кухне все вместе. Мама на своей полке, под табличкой. Папа на скамейке. Я на стуле. А Алька принесла свой ноутбук и поставила на стол.

— Я смонтировала, что у нас есть, — сказала Алька. — Видеодневник за месяц. Можно я покажу? Все согласны?

Все согласились. Это теперь правило. Даже папа сказал «давай», а не «посмотрим».

И мы стали смотреть.

Сначала было смешно. Там был я, как я стукнулся в холодильник, когда репетировал кино. И как дедушка лежит наполовину под лестницей. И бабушка Мурка в очках говорит в камеру: «Я своё отбоялась». И праздник у бабушки Жанны, где все улыбаются, как на фотографии в паспорте.

А потом стало не смешно.

Потому что Алька смонтировала папу. Отдельно. Всё, что сняла за месяц. И там папа всё время был у двери. Или на балконе. Или с синей штучкой в лапах. И каждый раз, когда кто-нибудь к нему подходил, у него хвост один раз бил по стене. Раз — и всё. Каждый раз. Это было записано у меня в тетради нашим кодом, много раз, а тут это было видно всем, без кода.

Папа смотрел. Долго. А потом сказал:

— Это что, я?

— Ты, — сказала Алька.

— Я так не делаю.

— Делаешь, — сказала Алька. — Вот. И вот. И вот.

Папа больше ничего не сказал. Он смотрел на свой хвост на экране. А его настоящий хвост в это время лежал на скамейке и не двигался. Как будто испугался, что его снимают.

А потом была мама.

Мама на записях всё время бежала. Не по-настоящему бежала, а так, как мама ходит: быстро-быстро, с чем-нибудь в лапах. С бельём. С тарелками. С моим шарфом. С папиной чашкой. С Алькиным штативом. Туда-сюда, туда-сюда, и ни разу не села. Ни на одной записи. Алька даже нарочно склеила всё подряд, и получилось так, как будто мама целый месяц бежит и никуда не прибегает.

— Мы не такие, — сказала мама тихо.

— Такие, — сказала Алька.

И мама ничего не ответила. Она легла на своей полке и смотрела на экран, где она бежала, и бежала, и бежала, с бельём, с тарелками, с моим шарфом, как будто это такой мультик, где героиня никогда не останавливается, потому что если остановится, то мультик кончится. Как будто это не она, а кто-то другой. И я подумал, что маме, наверно, впервые стало видно, как она бежит. Потому что когда бежишь, себя не видно.

* * *

Карточка в тот вечер была номер четырнадцать. Я достал её, потому что надо же делать.

На картинке было много котов. Все сидели на самых высоких местах: на шкафу, на холодильнике, на полке, а один сел прямо в середину стола. И у всех хвосты были трубой. Как будто все радуются. Только никто не радовался. Сверху было написано: «Коготь № 14. Столкновение иерархий».

А в «Инструменте» была «Карта решений». Там были вопросы, и один из них я сразу узнал. Это же почти как в отчёте! «Кто в вашей семье решает, что купить?» Только тут было подробнее: «Что именно решаем — один вопрос? Кто предлагает варианты? С кем обязаны согласовать — чья это вещь, история, деньги, безопасность? Кто принимает итоговое решение? Что будет, если согласия нет?»

— Давайте про печенье, — сказал я. — Кто решает, какое печенье покупать?

— Ты, — сказала мама с полки. — Ты всегда решаешь.

— А кто предлагает варианты?

— Магазин, — сказал папа.

— А с кем согласовать?

— С кошельком, — сказал папа.

И все засмеялись. Даже Алька. Карта решений про печенье получилась очень хорошая. Мы её нарисовали на листке и повесили на холодильник.

А потом Алька сказала:

— Тогда давайте и про фильм.

* * *

— Какой фильм? — спросила мама.

— Итоговый, — сказала Алька. — Про нас. Для «Второго плана». Я хочу, чтобы там была твоя история. Про лапы. Записи со старого планшета, я их перенесла к себе, планшет всё равно больше не включается. Это же самое главное.

Мама села на полке.

— Нет, — сказала мама.

— Почему?

— Потому что это моя история. Посмотри в карту: «чья это история». Моя. Нет. Я не экспонат.

— Ты опять решаешь за всех!

— Это не «за всех»! Это за себя!

— Ты всегда за себя, когда тебе удобно!

И тут мама сказала то, чего я никогда от мамы не слышал. Громко. С полки. Так, что табличка «МАМИНО» качнулась.

— Я три года промучилась! Три года! И теперь ещё и в кино?!

Стало тихо. Совсем. Даже холодильник, по-моему, перестал гудеть.

Алька стояла посреди кухни. Хвост у неё бил, коротко и быстро, красный, самый красный, какой бывает. А глаза стали большие-большие.

— Вот, — сказала Алька. — Вот. Я так и знала. Промучилась. Из-за меня. Значит, я должна.

— Аль, я не это…

— Лучше бы ты мне ничего не выправляла!

Алька взяла ноутбук. Открыла папку. Я видел, что там написано, через её плечо: «Алла. Лапы». Алька нажала, и выскочило окошко: «Удалить папку?» И Алька нажала «Да». Прямо у мамы на глазах. И папка исчезла.

А потом Алька ушла к себе, и дверь у неё сказала «Закрыто». Очень громко, как будто дверь тоже злилась.

Мама сидела на полке и смотрела на ноутбук. На то место, где была папка.

Папа сказал: «Белла…» — и больше ничего не сказал.

А я сидел на стуле, и у меня в лапах была карточка номер четырнадцать, и я её так сжал, что у неё загнулся уголок. Как у Мурстопа на старых. Я его разгладил, а он всё равно остался загнутый.

* * *

Ночью я опять пошёл в обход.

Папина дверь закрыта. Алькина дверь закрыта, и за ней тихо-тихо. Мамина шаль на крючке. А на кухне горел маленький свет.

Мама сидела за столом. Одна. Перед ней был Алькин ноутбук, Алька его так и оставила на столе. Мама что-то искала в нём, медленно, водила лапой по экрану.

Я подошёл поближе, совсем тихо, и встал за маминой спиной. Мама меня не заметила. Или заметила, но не прогнала.

На экране была корзина. Такая нарисованная корзинка, куда попадает всё, что удалили. И там лежала папка «Алла. Лапы». Вся целая.

Мама нажала на неё. Выскочило окошко: «Восстановить?»

Мама долго смотрела на это окошко. Потом нажала «Да».

И папка вернулась.

Мама закрыла ноутбук. И положила на него лапу. Как тогда на свою тетрадь. Просто положила и держала, как держат что-то тёплое.

Я тихо ушёл. Это был не мой секрет. Но я его теперь знал.

Отчёт
Карточка № 14.
Кто был за столом: все. Сначала все смеялись, потом нет.
Что сказал каждый: папа — «Это что, я?». Мама — «Мы не такие». Алька — «Такие». Потом мама — «Я три года промучилась». Алька — «Лучше бы ты мне ничего не выправляла».
Нарисовал: Карту решений про печенье. И корзинку. Пустую. Мама из неё всё достала.

После того вечера Алька перестала разговаривать с мамой.

Совсем. Ни слова. Я посчитал, у меня же теперь есть такая привычка — считать. За понедельник Алька сказала маме ноль слов. За вторник ноль. За среду тоже ноль, хотя мама два раза спросила, будет ли Алька ужинать.

А со мной Алька разговаривала. И с папой. Только по-особенному.

— Алекс, скажи маме, что я поела.

— Алекс, передай маме, что я завтра поздно, у нас съёмка.

— Алекс, скажи ей, что зарядка от ноутбука у неё на полке. Пусть отдаст.

И я ходил и говорил. Маме — от Альки. А мама мне — для Альки: «Скажи ей, что суп в холодильнике». «Скажи, что зарядку я положила ей на стул». «Скажи, что я её… Ладно. Ничего не говори».

Я теперь как Сима. Он возит посылки, а я вожу слова. Из одной комнаты в другую. Только Сима за это деньги получает, а мне никто ничего не платит, и слова очень тяжёлые, хотя их не видно. Я ходил от маминой полки до Алькиной двери, и от Алькиной двери обратно до маминой полки, и слова у меня в голове всё время перекладывались, как винтики у папы в коробках, и я боялся какое-нибудь слово уронить по дороге, или перепутать, или донести не то. А ещё я заметил, что мамины слова для Альки всегда были длиннее, чем Алькины для мамы. Мама говорила: «Скажи ей, что суп в холодильнике, и что он с рыбой, как она любит, и пусть погреет, а не холодный ест». А Алька говорила: «Скажи, что я поела». И всё.

Один раз я перепутал и сказал маме, что Алька передаёт, что зарядка на стуле. А это мама передавала Альке. Мама посмотрела на меня, и я понял, что перепутал. Но мама ничего не сказала. Только погладила меня по голове. Быстро. Как всегда.

* * *

В понедельник в школе ко мне подошёл Рик.

Пух у него на боку уже почти разгладился, но не совсем. И ухо было всё ещё примятое.

— Дай списать, — сказал Рик. — Ну дай. На один раз.

Я подумал. У меня теперь были свои отчёты. Красивые, бабушкины. За которые я сорвал три колечка. Если Рик спишет, он принесёт столько же, сколько я. А может, и больше, потому что он быстрый. И тогда колечко сорвёт Рик, а не я.

А мне хотелось ещё. Хоть одно. Я их уже три держал в рюкзаке, и каждое утро пересчитывал, и мне хотелось, чтобы было четыре.

— Не дам, — сказал я.

Рик посмотрел на меня. Как будто не поверил.

— Ты чего? Я думал, ты друг!

Я ничего не ответил. А про себя подумал: дружить выгодно не со всеми. Это я так подумал. Сам. Без карточки. И мне даже понравилось, как я подумал, — как взрослый.

Рик ушёл. Он не побежал на полосу препятствий, а сел на подоконник и сидел там всю перемену. Хвост у него висел вниз, с подоконника, и не двигался.

А мне стало как-то не очень. Не плохо, а не очень. Как будто я съел что-то вкусное, а оно оказалось немножко не того. Я посмотрел на Рика на подоконнике, и на его примятое ухо, и на хвост, который висел, и подумал, что надо бы подойти. А потом подумал, что если я подойду, то придётся дать списать, а если дам списать, то колечко сорвёт он, а не я, и тогда зачем я говорил «не дам». И я не подошёл. Я решил, что это просто так и что это пройдёт. Колечко в тот день всё равно сорвала Тая.

* * *

В субботу вечером бабушка Мурка привезла меня домой. И осталась на чай. И дедушка тоже. Дедушка сразу сел у окна, на своё место, где он всегда сидит, когда приходит, и попросил чаю, как всегда, слабого, с молоком. А бабушка не села. Бабушка, когда приходит, сначала всё осматривает, как будто проверяет, всё ли на месте с прошлого раза, и что передвинули, и что купили новое, и где пыль.

Мама лежала на своей полке, под табличкой. Она теперь по субботам лежит там вечером, полчаса. Папа это предложил. Сам.

Бабушка вошла на кухню и посмотрела на полку. На маму. На табличку.

— Это ещё что?

— Это мамино, — объяснил я. — Там написано.

— Я вижу, что написано, — сказала бабушка. — Полка — для вещей. Вещи вон на стульях лежат. В доме не прибрано, а она лежит.

Мама ничего не ответила. Она лежала и смотрела в потолок. Только хвост у неё свесился с полки и немножко качнулся.

Бабушка повернулась к папе.

— Борис. Скажи ей.

Папа сидел на скамейке. Он посмотрел на бабушку. Потом на маму на полке. Потом опять на бабушку. Уши у него разъехались в разные стороны, одно к бабушке, другое к маме. Я такого ещё не видел, чтобы уши в разные стороны сразу. Это, наверно, очень неудобно.

— Мама, — сказал папа. — Это её полка.

— Её полка, — повторила бабушка. — А я, значит, кто? Я тебя вырастила. Я каждую субботу вашего ребёнка забираю. Я отчёты пишу! А ты мне — «её полка». Ты муж или нет?

Стало тихо.

Я сидел между бабушкой и полкой. Получалось, что бабушка смотрела на папу, а мама с полки тоже смотрела на папу, а папа смотрел на свои лапы. А я смотрел на всех. Я был посередине. Как я теперь между мамой и Алькой.

И тут я понял, что это то же самое. Только у взрослых.

Папа долго молчал. Хвост у него один раз стукнул по скамейке. Раз — и всё. А потом папа поднял голову и сказал бабушке, спокойно и тихо:

— Я не выбираю между вами, мама.

Бабушка открыла рот. И закрыла.

— Я твой сын, — сказал папа. — И её муж. Это не выбор. Это просто так.

Мама на полке перестала качать хвостом. Он так и остался висеть, неподвижно. А мама смотрела на папу, как будто увидела его в первый раз. Или как будто папа вдруг сказал что-то на другом языке, а она этот язык, оказывается, понимает.

А я подумал, что папа раньше так не умел. Раньше папа сказал бы «давай не сейчас» и ушёл на балкон. И бабушка бы ушла обиженная, и мама бы лежала обиженная, и я бы носил слова с балкона на кухню и обратно. А тут папа никуда не ушёл. Он сидел на скамейке, посередине, и уши у него так и смотрели в разные стороны, одно к бабушке, другое к маме, и он их не убирал. Как будто так и надо. Как будто можно быть посередине и не разрываться.

* * *

Бабушка сняла очки. Протёрла. Надела. Потом посмотрела на дедушку. Дедушка сидел у окна и пил чай, медленно, как он читает.

— Маркиз, — сказала бабушка. — Скажи хоть ты.

Дедушка поставил чашку.

— Я скажу, — сказал дедушка. — Мы с Алексом делали карточки. Вместе. Каждый день, по три, пока ты писала отчёты.

Бабушка посмотрела на дедушку. Потом на меня. Потом опять на дедушку.

— Что?

— Карточки, — сказал дедушка. — По-настоящему. Читали. Медленно. «Я скучаю и хочу побыть с вами» и всё такое. Мне понравилось.

— За моей спиной? — сказала бабушка. И голос у неё стал тонкий-тонкий, как будто это не бабушка, а котёнок. — Я пишу, стараюсь, а вы там… за моей спиной?!

— Мурочка…

— Мы уходим, — сказала бабушка. — Маркиз, собирайся. И никаких больше суббот.

Она встала и пошла в прихожую, и накидку надевала так, будто накидка была в чём-то виновата.

А дедушка не пошёл сразу. Он посмотрел на меня. И я понял, что дедушка хотел бы остаться. И приходить по субботам, и после школы, и читать со мной медленно в своём кресле. Он хотел. Это было видно по усам. Но бабушка стояла в прихожей и ждала, и дедушка встал.

Дедушка против бабушки никогда не идёт. Он мне это потом сам сказал: «Мы с ней сорок лет. Против неё я не умею». Но это потом.

* * *

В прихожей, пока бабушка застёгивала накидку и ругалась на застёжку, дедушка сел на пол рядом со мной.

— Давай последнюю, — сказал дедушка. — Быстро. Какая у тебя сегодня?

У меня была пятнадцатая. «Требование выбрать одного близкого». На картинке двое котов сидели в разных углах и смотрели не друг на друга, а на маленького котёнка посередине. А у котёнка уши разъезжались в обе стороны. Как у папы.

Дедушка прочитал «Инструмент» быстрее, чем обычно. Там было: «Мне важно, чтобы ты пришёл, потому что ___».

Дедушка взял мой карандаш и вписал в пропуск: «с тобой медленно».

— Это как? — спросил я.

— Это значит, что с тобой я не тороплюсь, — сказал дедушка. — Это редко бывает.

— Маркиз! — позвала бабушка.

Дедушка встал. Тронул меня носом в макушку. И ушёл.

А я сидел на полу в прихожей с карточкой. Там было написано дедушкиным почерком «с тобой медленно». И я вдруг понял, что это была последняя наша карточка. Что больше никакого кресла, где мы помещаемся вдвоём, если я сяду на подлокотник, и шкафов с тетрадками с зелёными уголками, и запаха старой бумаги и сушёной рыбы, и «так», которое дедушка говорит после каждой строчки, как будто ставит маленькую печать. Что теперь опять никого. Что карточки опять будут лежать на шкафу днём и спускаться ночью, но не ко мне, а к маме.

Я пересчитал колечки в рюкзаке. Три. Больше не будет.

Потом подошла мама и села рядом. Не на полку, а на пол, в прихожей. И посидела со мной. Ничего не говорила. Просто посидела.

Отчёт
Карточка № 15.
Кто был за столом: все, и бабушка с дедушкой. Потом бабушка с дедушкой ушли.
Что сказал каждый: бабушка — «Выбери уже». Папа — «Я не выбираю между вами». Дедушка — «С тобой медленно». Рик — «Я думал, ты друг!» Я — ничего.
Нарисовал: дедушкино кресло. Пустое.

Без дедушки стало пусто. Как будто из дома вынесли кресло, которого у нас никогда не было.

После школы меня теперь забирала Алька. Молча. Мы шли мимо фонтана, и она молчала, и я молчал, потому что слов у меня было много, но все Алькины и мамины, а свои куда-то кончились. Дома Алька сразу уходила к себе, и дверь говорила «Закрыто». И не открывалась до ужина. А на ужин Алька выходила, брала миску и уходила обратно. С мамой она так и не разговаривала.

Я считал. Восьмой день. Ноль слов.

Я пробовал разговаривать с Алькой по дороге. Я рассказывал ей, что Филя принёс в класс новый прибор, который пищит, когда врут, и что он пищал на Рика, и на Таю, и даже на Соню Сергеевну, когда она сказала, что контрольная будет лёгкая, а на меня не пищал ни разу, честное слово. Алька говорила «угу». Я рассказывал, что Нюта у калитки поёт. Алька говорила «угу». Я рассказывал, что у меня три колечка в рюкзаке, хочешь, покажу? Алька говорила «потом». Получалось, что «угу» и «потом» — это у Альки теперь как у папы «давай не сейчас». Только папа так говорит от усталости, а Алька — я не знаю от чего.

А мама всё делала. Как раньше, только ещё быстрее. Она бежала с бельём, и с тарелками, и с моим шарфом, и с папиной чашкой, совсем как на Алькиной записи. Только теперь я это видел без записи. После того вечера я стал видеть, как мама бежит. Раньше не видел, а теперь видел всё время. Как будто мне протёрли очки, хотя у меня нет очков.

* * *

В четверг вечером мама собирала всем рюкзаки.

Это она каждый вечер делает, я знал, но не знал, что это так долго. Я сидел за столом с карточкой и смотрел на маму, потому что я теперь всё время смотрю на маму, с того вечера с записями, и мне всё видно: как она ходит, что берёт, куда кладёт и сколько раз. Мне — ранец: букварь, пенал, листок для отчёта, шарф. Папе — рабочую сумку: зарядка, планшет, обед. Альке — её рюкзак для съёмок: батарейки, штатив, который Алька опять бросила на стуле. Мама собрала. Потом Алька что-то вытащила из своего рюкзака, и мама собрала опять. Потом папа спросил, где его зарядка, и мама достала её из сумки, отдала, а потом папа положил зарядку на стол, и мама собрала в третий раз.

И никто не поднял головы. Папа смотрел в синюю штучку. Алька — в телефон, она как раз вышла за миской. А я смотрел в карточку. У меня была шестнадцатая.

И тут мама поставила сумку на пол. Не поставила даже, а бросила.

— Вы меня вообще не замечаете! — сказала мама.

Громко. Мы все подняли головы. Все сразу, даже Алька.

— Я замечаю! — сказал папа. — Я вчера…

— Вам на меня наплевать! Вы видите только, когда что-то не так! Шарф не там! Зарядка не там! А когда всё там — меня нет!

И я увидел, какая мама. Когти у неё были выпущены, вот прямо видно, на полу царапины. А хвост поджат. Совсем, между задних лап. Я такого не видел никогда. Нападает, а хвост поджат. Как будто мама одновременно кусается и прячется.

Я посмотрел в карточку. В «Кошачьем знаке» было написано: «Шипение вместо мяуканья. Когти выпущены, а хвост поджат: нападает тот, кому страшно».

Нападает тот, кому страшно. Значит, маме страшно? Чего? Мы же тут. Мы никуда не делись.

А в «Снаружи» было: «„Тебе на меня наплевать“. „Ты никогда не помогаешь“».

Почти слово в слово. Я уже даже не удивлялся. Наверху правда всё видно.

* * *

Я не знал, что делать. Поэтому я сделал то, что всегда: протянул маме карточку. Молча. Как листок «Попробуйте вместе».

Мама посмотрела на карточку. Взяла. Прочитала. Я видел, как она читает «Инструмент» и как у неё шевелятся усы, как будто она повторяет про себя.

Потом мама села. Прямо на скамейку, рядом со мной. Выдохнула. Хвост у неё медленно вылез и лёг на скамейку.

— Я не так сказала, — сказала мама. — Сейчас. По-другому.

Она подумала. А потом сказала, медленно, как папа тогда читал «Как пользоваться»:

— Когда я в третий раз за вечер собрала всем рюкзаки и никто не поднял головы, я почувствовала себя мебелью. Мне нужно, чтобы вы видели, что я делаю.

Папа опустил синюю штучку. Алька застыла с миской у двери.

А я спросил. Честно. Мне правда было интересно.

— А что ты делаешь?

Мама посмотрела на меня. Долго. А потом засмеялась. Не тем коротким смехом, как на празднике у бабушки Жанны, а своим. По-настоящему. Так, что ей пришлось вытереть глаза лапой.

— А что я делаю, — сказала мама. — Хороший вопрос. Сейчас.

И взяла мой листок для отчёта, чистый, и мой карандаш. И стала писать.

* * *

Мама писала долго. Листок кончился, и она взяла второй. Потом третий. А потом отдала мне:

— Читай. Вслух.

И я прочитал. По слогам, потому что почерк у мамы быстрый и буквы прыгают. Я вам перепишу, как запомнил. Слово в слово не получится, там было слишком много.

«Встаю в шесть.
Кое-что секретное (не скажу).
Глажу Алексу шарф.
Нахожу Алексу шарф (он на нём).
Собираю всем завтраки.
Отвечаю бабушке Жанне.
Отвечаю бабушке Мурке.
Отвечаю бабушке Жанне ещё раз, потому что она передумала.
Работаю. Дома, на работе и в голове.
Записываю Алекса к врачу.
Записываю Альку к врачу. Алька не идёт. Записываю ещё раз.
Помню, когда у кого день рождения. У всех. У Клима тоже.
Покупаю всё, кроме печенья, потому что печенье решает Алекс.
Знаю, где всё лежит. Даже то, что Алекс ещё не потерял.
Слушаю, что сказал каждый. Слово в слово (это не только Алекс).
Ставлю на место штатив. Каждый вечер.
Глажу папу по спине, когда он спит. Он не знает.
Не сплю, когда кто-то болеет.
Собираю рюкзаки. Три раза.
Ночью — карточки. Для себя».

Когда я дочитал, никто ничего не сказал.

Папа сидел и смотрел на листки. Алька стояла у двери с миской. Я держал листки в лапах, и они были тёплые, потому что мама их только что написала.

Я перечитал про себя одну строчку. «Глажу Алексу шарф». Я и не знал, что шарф гладят. Я думал, он сам такой ровный. А ещё одну: «Помню, когда у кого день рождения. У всех. У Клима тоже». Даже у Клима! А Клим — это вообще папин, с работы, он к нам ни разу не приходил. А мама помнит.

И ещё одну. «Глажу папу по спине, когда он спит. Он не знает». Папа тоже, по-моему, её перечитал. Потому что у него уши стали другие.

А потом я перечитал последнюю. «Ночью — карточки. Для себя».

Это я знал. Я же видел маму ночью на кухне, с нашей коробкой и с тетрадью «МОЁ». Я тогда решил, что у мамы тоже домашнее задание, только ей лапок не ставят. А теперь оно было в списке. Последним, после «Собираю рюкзаки. Три раза». Значит, это тоже мамина работа. Как рюкзаки, как шарф, как бабушка Жанна по телефону. Мы делали карточки для таблицы, или вообще не делали, а мама — для себя. Чтобы разобраться, что у нас дома. Одна, ночью, пока мы спим. И лапок ей никто не ставил, и колечек она не срывала. А делала. Как с Алькиными лапами — не записывала, а делала.

Получается, у мамы такая привычка: делать и никому не говорить. А мы привыкли, что всё само: и шарф, и рюкзаки, и чистые полки. Как будто у нас дома живут невидимые спасатели, которые всё делают ночью, пока мы спим. А это не спасатели. Это мама.

А ещё я перечитал вторую строчку. «Кое-что секретное (не скажу)».

— Мам, а что секретное?

— Не скажу, — сказала мама. — На то и секретное.

Я подумал. Я перебрал все секреты, какие знаю. Тетрадь — уже не секрет. Лапы — не секрет. Ничейный дом… про дом мама думает, что мы не знаем. Но про дом она бы не написала «секретное», она бы вообще не написала.

Я так и не догадался. Это первый мамин секрет, который я не смог отгадать.

* * *

Потом мама сказала:

— У меня просьба. Всю эту неделю, за ужином. Каждый называет одно моё дело за день. Одно. Хорошо?

— Хорошо, — сказал папа.

— Хорошо! — сказал я.

Алька ничего не сказала. Она ушла к себе с миской. Но дверь у неё в этот раз не сказала «Закрыто». Она осталась приоткрытая. Чуть-чуть, на щёлочку.

Я подошёл и посмотрел в щёлочку. Одним глазом. Алька сидела на кровати с миской и не ела. Она смотрела в стену, где у неё висят фотографии с её съёмок. А может, и не на фотографии. Может, просто в стену. Я не стал заглядывать дольше. Это было бы как подслушивать, только глазами.

Мамины листки мы повесили на холодильник. Рядом с Картой решений про печенье. Они заняли весь холодильник, и Карта решений теперь виднелась только краешком.

И мы ещё долго сидели на кухне и молча смотрели на холодильник. Папа, и мама, и я. Как будто это кино. Только самое длинное в мире, и ещё не кончилось. Папа сидел и шевелил усами, как будто читал каждую строчку по второму разу. Мама сидела рядом со мной, близко, и хвост у неё лежал на скамейке, спокойно, не поджатый. А я сидел посередине и думал, что если бы я мог, я бы наклеил маме на холодильник золотую лапку. За каждую строчку. Только у меня лапок нет, они у Сони Сергеевны. Тогда я подумал и прилепил на холодильник своё колечко. Одно из трёх. Жёлтое. Магнитом, рядом со строчкой «Собираю рюкзаки. Три раза». Мама увидела и ничего не сказала. Но колечко не сняла.

Отчёт
Карточка № 16.
Кто был за столом: мама, папа, я. Алька у двери.
Что сказал каждый: мама — «Вы меня вообще не замечаете!», а потом — «Мне нужно, чтобы вы видели, что я делаю». Я — «А что ты делаешь?»
Нарисовал: холодильник с мамиными листками. Листков три, а места не хватило.

Всю неделю за ужином мы называли мамины дела. По одному.

В понедельник я сказал: «Ты нашла мой шарф». Мама сказала: «Он был на тебе». Я сказал: «Всё равно нашла». А папа в тот же вечер сказал: «Ты помнишь день рождения Клима». Мама удивилась, что папа заметил. Во вторник папа сказал: «Ты гладишь меня по спине, когда я сплю». И мама почему-то покраснела, хотя у кошек не видно, когда они краснеют, но у мамы было видно. По ушам.

Алька за ужином не выходила. Но дверь у неё всю неделю была приоткрыта. На щёлочку. Я думаю, она слушала.

А в четверг вечером мама сказала:

— Мне нужен день.

Мы все посмотрели на маму. Мама стояла в прихожей, в накидке, и у неё в лапах была маленькая сумка.

— Я сейчас не готова ничего обсуждать и ничего собирать, — сказала мама. — Мне нужна пауза. До завтра. Вернусь завтра в восемь вечера. Если будет что-то срочное — звоните тёте Вере, я у неё.

— А рюкзаки? — спросил я.

— Соберёте, — сказала мама.

И ушла. Дверь сказала ей: «До свидания». А нам ничего не сказала.

* * *

Я испугался.

Я сразу вспомнил карточку номер восемнадцать. Она у меня лежала в ранце, вместе с семнадцатой, потому что мы отставали, и я взял сразу две. Восемнадцатая называлась «Наказание молчанием». Там был кот, который сидит спиной ко всем, и хвост у него не двигается, и он ушёл туда, где его видно, но не достать. На балкон. За стекло.

Я подумал: это мама нас наказывает? За то, что не замечали? Ушла, чтобы мы без неё помучились и сами всё поняли? На карточке же так и было: бывает, что молчат нарочно, чтобы другой гадал и боялся.

Я полез в ранец и достал карточку. И прочитал «Инструмент». Он назывался «Пауза с адресом возврата». Там было, что надо сказать: «Я сейчас не готов обсуждать ___. Мне нужна пауза до ___. Вернусь к разговору ___. Если будет срочно про ___ — напиши ___».

Я сравнил. Мама сказала: «Не готова ничего обсуждать». Есть. «Пауза до завтра». Есть. «Вернусь завтра в восемь». Есть! «Если срочно — звоните тёте Вере». Тоже есть!

Значит, у мамы есть адрес возврата. Значит, это не наказание. Это пауза. Как у папы в девять сорок. Только у папы была двадцать минут, а у мамы — день.

Я немножко успокоился. Но только немножко. Потому что день — это очень много. Это даже больше, чем «посмотрим».

* * *

Утром всё пошло не так.

Папа встал в шесть, потому что поставил будильник, а будильник поставил, потому что мама всегда встаёт в шесть. Папа сказал: «Справимся». Потом он стал жарить рыбу на завтрак, и рыба сгорела, и на кухне всё было в дыму, и кухонный экран сказал: «Обнаружен дым. Откройте окно». Папа открыл окно. Стало холодно.

Потом папа не мог найти мой шарф.

— Алекс, где шарф?

— На мне, — сказал я.

Папа посмотрел. Шарф был на мне. Я его ещё вчера не снимал.

Потом Алька вышла из своей комнаты, увидела дым, увидела папу, увидела меня в шарфе и в одном ботинке — ботинки мы носим только зимой, а сейчас ещё зима, — и сказала:

— Ты даже не знаешь, где у нас шарфы!

— А ты сама? — сказал папа. — Ты месяц с мамой не разговариваешь!

— При чём тут это!

— При том! Ты думаешь, ей легко?

— А ты? Ты вообще с балкона не слезаешь!

Они стояли друг напротив друга, папа и Алька, и у обоих шерсть встала дыбом. Вдоль спины. У обоих сразу. И каждый делал шаг назад, а потом шаг вперёд. Как будто они танцуют, только злой танец.

А у меня в ранце была карточка номер семнадцать. Я её достал. На картинке там были два кота, у которых шерсть дыбом у обоих, и каждый отступает и тут же делает выпад. Ну точно папа с Алькой. Я им показал карточку. Молча. Я теперь так всегда делаю.

Папа посмотрел на карточку. Прочитал. Я видел, какое место он читает, — «Инструмент». Он назывался «Сначала моя часть».

Папа помолчал. Потом сказал Альке. Медленно:

— Да. В этой части ты права. Я не знаю, где у нас шарфы. Я десять лет не знаю.

Алька открыла рот. И закрыла. Шерсть у неё на спине начала ложиться. Не сразу, а потихоньку, как трава после ветра.

— А в этой части ты прав, — сказала Алька. Очень тихо. — Я с ней не разговариваю.

И они больше не танцевали.

* * *

В школе на перемене я полез в рюкзак за печеньем.

Печенья не было.

Я сначала не поверил. Я проверил все карманы. В большом кармане — фонарик, верёвка, носок, коробка с обедом из папиной подгоревшей рыбы. В маленьком — два колечка и Симина ленточка, третье висит у мамы на холодильнике. В боковом — ничего. В самом маленьком, внутри, где я храню всё самое важное, — тоже ничего.

Печенья не было. Первый раз в жизни.

Я сидел на подоконнике с пустым рюкзаком и думал. Может, машина по доставке печенья сломалась? Может, у неё кончилось печенье? Может, она тоже взяла паузу?

А потом я вспомнил.

Мамин список на холодильнике. Вторая строчка. «Кое-что секретное (не скажу)». Мама встаёт в шесть, а потом сразу — кое-что секретное. Каждое утро. До всего остального.

А сегодня мамы нет.

И печенья нет.

Я сидел на подоконнике и смотрел на пустой карман, и в голове у меня всё складывалось, как пазл, когда последний кусочек вдруг подходит и ты видишь, что там нарисовано, хотя смотрел на него сто раз. И у меня внутри всё стало горячее, как будто я лёг на самую тёплую крышу в городе, только эта крыша была внутри меня. И одновременно хотелось плакать. Я не плакал. Но хотелось.

Машина по доставке печенья — это мама.

Каждое утро. Каждое-каждое. Я думал, оно само. А это мама вставала в шесть и клала мне печенье, и ни разу не сказала. Даже в списке не сказала. Написала «секретное».

Я ей сколько раз рассказывал про машину! Что у рюкзака своя машина. А мама слушала и говорила: «Надо же». И ни разу не сказала, что это она.

Ко мне подошёл Филя и спросил, почему я сижу на подоконнике с пустым рюкзаком. Я сказал:

— Я узнал, кто кладёт мне печенье.

— Кто?

— Мама.

Филя подумал и сказал:

— А мне никто не кладёт. Я сам по расписанию.

И я отдал Филе половину своего обеда. Потому что ему никто не кладёт.

* * *

Днём меня забрала Алька. И весь день Алька была мамой.

Она сварила суп. Он был солёный, но мы съели. Она собрала мне ранец на завтра, а потом я что-то из него вытащил, и она собрала опять, а потом папа положил в мой ранец свою зарядку, потому что перепутал, и Алька собрала в третий раз. Она развесила бельё. Она нашла папин планшет, который папа потерял. Она ответила бабушке Жанне по телефону. Потом бабушке Жанне ещё раз, потому что та передумала.

Вечером Алька села на пол прямо посреди кухни. Перед холодильником. И стала читать мамин список. Медленно, не как обычно.

— «Собираю рюкзаки. Три раза», — прочитала Алька вслух. — Три раза. Как она это делает? Каждый день?

Она сидела на полу, а хвост у неё лежал рядом, вялый, как верёвка.

— Я не знала, — сказала Алька. Мне. Или холодильнику. — Я правда не знала.

А потом встала и пошла к маминой полке.

На маминой полке за этот день опять всё оказалось. Папин планшет, который нашла Алька. Мой фонарик. Алькины батарейки. Чья-то кружка. А табличка «МАМИНО» висела криво, узел ослаб, и она болталась на одной верёвочке.

Алька сняла всё. Молча. Планшет — папе на балкон. Фонарик — мне. Батарейки — к себе. Кружку — в раковину. Протёрла полку. А потом попробовала привязать табличку, но у неё не получалось, узел всё время развязывался.

— Дай я, — сказал я. — Это морской. Я его сам придумал.

Алька дала. И смотрела, как я вяжу. И сказала:

— Научишь?

Я научил.

* * *

В восемь вечера папа сидел на скамейке и смотрел на часы. Папа любит точное время. Я тоже смотрел. Алька тоже. Без двух восемь. Без одной.

В восемь ровно дверь сказала: «С возвращением».

Мама вернулась. Как обещала. Она стояла в прихожей с маленькой сумкой и смотрела на нас. А мы сидели на кухне и смотрели на неё. Все трое. Как будто мы её ждали целый год.

Мама прошла на кухню. Увидела свою полку. Пустую. Протёртую. С табличкой, которая висела ровно.

И тут Алька встала. Пошла к чайнику. Налила маме чаю. Своими лапами. И поставила перед мамой на стол.

— Чай, — сказала Алька. — Он, наверно, крепкий.

Это было первое слово, которое Алька сказала маме за десять дней. Я посчитал.

Мама взяла чашку. Отпила. Чай был ужасно крепкий, я это видел, потому что у мамы усы распушились. Но мама ничего не сказала. Она отпила ещё. И ещё.

— Самое то, — сказала мама.

Алька постояла рядом. Неуклюже, как будто не знала, куда деть лапы. А потом не ушла к себе, а села за стол. С мамой. И они сидели и ничего не говорили. Но вместе.

* * *

Перед сном я спросил маму:

— Мам. А ты можешь со мной делать карточки? Как дедушка. Ты же умеешь. Ты ночью делаешь.

Мама посмотрела на меня. Потом на холодильник со своим списком.

— Могу, — сказала мама.

И мы сделали. Две карточки, семнадцатую и восемнадцатую. Не по слогам, как с дедушкой, а быстро, мама же быстро читает. Но мама в конце сказала «так». Как дедушка. Я не знаю, откуда она узнала.

А в понедельник я принёс два отчёта и сорвал колечко. И во вторник принёс два и опять сорвал! У меня теперь пять колечек. Пять!

* * *

Ой. Я забыл рассказать самое главное. Это было ещё в ту пятницу, когда мама вернулась.

Ночью, перед своим обходом, я написал записку. На листке для отчёта, большими буквами. И положил маме на полку, под табличку.

«ПЕЧЕНЬЕ — Я САМ. ОБНИМАШКИ — ТЫ».

Отчёт
Карточки № 17 и № 18. Делали с мамой.
Кто был за столом: мама и я. Алька тоже, она пила чай.
Что сказал каждый: папа — «Да. В этой части ты права». Алька — «Я не знала». Мама — «Самое то».
Нарисовал: пустой рюкзак. И маму, которая в шесть утра кладёт туда печенье. Это я придумал, как это было. Я же не видел.

В среду Рик пришёл в школу с потрёпанным ухом. И хромал.

Не сильно. Если не смотреть, то и не видно. Но я смотрел. Я теперь на Рика всегда смотрю, с того дня у калитки. Рик шёл от двери до парты и старался ступать на заднюю лапу ровно, как все. А лапа не ступала ровно. Она немножко поджималась, как будто пол под ней был как горячий чай. Про чай потом отдельно расскажу.

А ухо было такое, как будто его кто-то долго держал и тянул. Край у него стал не гладкий, а лохматый.

На полосе препятствий Рик в тот день не бегал. Он сидел на скамейке у стены и смотрел, как бегают другие. Первый раз за всю четверть. Рик же на полосе лучше всех, он через бревно перелетает, как будто у него не лапы, а пружинки, и Соня Сергеевна всегда кричит ему: «Рик, не так быстро!» А тут Соня Сергеевна ничего не кричала. Она посмотрела на Рика, на его лапу и спросила: «Рик, ты ушибся?» А Рик сказал: «Упал с дивана». Громко. Чтобы все слышали.

— Рик, — сказал я на перемене. — Ты что, опять с ветром дрался?

Рик посмотрел на меня. Долго. Я думал, он скажет своё «мне ни капельки не страшно». А он не сказал.

— Пойдём, — сказал Рик.

И мы пошли. В самый конец коридора, к окну, где старые шкафы с глобусами и где никто не ходит, потому что там пахнет пылью и забытыми варежками. Рик сел на подоконник, спиной к коридору. И я сел рядом.

* * *

— Ты сорвал колечко, — сказал Рик. — В понедельник. И во вторник.

— Сорвал! — сказал я. — Мне мама помогает. Мы по две делаем.

Рик кивнул. Посмотрел в окно.

— Если я не сорву колечко, — сказал Рик, — дома влетает.

Я не понял.

— Как — влетает?

Рик показал на ухо. Не лапой, а так, головой повёл. И на заднюю лапу посмотрел.

Я сидел и молчал. У меня в животе стало так, как не было ещё ни разу. Ни когда Сима упал, ни когда папа сказал «вот ваша пауза». Не снежок и не камень. А как будто там вообще ничего нет, пусто, и это пустое очень холодное.

— Кто? — спросил я.

Рик не ответил.

— Только никому, — сказал Рик. — Слышишь? Никому. Никому-никому. Они хорошие. Просто они хотят, чтобы я был лучше всех. А я не лучше всех. Я только на полосе.

И я сказал «никому». Я пообещал. Спасатели обещания держат.

А потом я понял. Это не сразу пришло, а когда мы уже шли обратно в класс, и Рик опять старался ступать ровно. Я понял про колечки.

Когда я сорвал три колечка с дедушкой — на следующее утро Рик пришёл потрёпанный. Когда я сорвал два колечка с мамой — Рик пришёл с ухом и хромает. Каждое моё колечко — это не моё колечко. Это значит, что Рик колечко не сорвал. А если Рик колечко не сорвал, то дома…

Я сорвал колечко — а Рику влетело.

Я весь урок сидел и смотрел на цепочку. Она висела у таблицы, жёлтая, и колечек на ней было уже немного. А у меня в рюкзаке их было четыре, и одно на холодильнике у мамы. Пять. Я их так берёг. Пересчитывал на каждой перемене.

А это, получается, было пять Риковых ушей.

Мне захотелось их выбросить. Прямо в окно, все пять. Или отдать Рику. Я на перемене даже достал их из рюкзака и держал в лапе, и они были лёгкие, бумажные, а как будто тяжёлые. Но отдать колечко нельзя. Его считают, когда ты его срываешь, при всех, утром, а не когда оно лежит у тебя в рюкзаке. Соня Сергеевна так сказала ещё в самом начале. Колечко из рюкзака — это просто бумажка. Получается, у меня было четыре бумажки, которые ничего не могут, и одна на холодильнике. А Рику из-за них было больно.

Я положил их обратно. Глубоко, в самый маленький карман, где храню всё самое важное. Хотя они теперь были не самое важное. Они были самое стыдное.

* * *

Я решил его спасти. Я же спасатель. Нельзя оставаться одному, а Рик один.

Сначала я придумал простое. Если я не буду срывать колечки, то их будет срывать Рик. Значит, надо сдавать меньше. В четверг я принёс один отчёт, хотя мы с мамой сделали два. Второй я спрятал в рюкзак, к колечкам.

А колечко сорвала Тая.

Тая сорвала его аккуратно, как всё делает, и положила в свою коробочку для колечек. У неё специальная коробочка, с замочком, мама ей купила. Я думал, Тая обрадуется. А Тая не обрадовалась. Она посмотрела на коробочку, закрыла её и пошла на место. А хвост у неё висел. Не трубой и не ёршиком, а вниз, как мокрый носок на верёвке. Я раньше не замечал, что у Таи такой хвост. Наверно, потому что раньше я смотрел только на колечки.

У Таи тоже был один отчёт, но у Таи лапок больше всех, у неё всегда больше всех. А Рик не принёс ни одного, потому что у него коробка на шкафу.

Получилось, что я спас Таю.

Тогда я придумал лучше. Надо, чтобы Рик принёс больше всех. В пятницу я отдал Рику свои отчёты. Все, какие были, даже тот, спрятанный. Рик переписал три штуки. Он переписывал быстро-быстро и не поднимал головы, и уши у него были прижаты, одно ровное, другое лохматое. А я свои не сдал совсем. Ни одного.

А колечко опять сорвала Тая. Потому что Тая тоже принесла три. И лапок у неё всё равно больше.

Соня Сергеевна после урока подошла ко мне и спросила: «Алекс, у тебя всё хорошо? Ты ничего не сдал». Я сказал: «Всё хорошо». Это была первая неправда, которую я сказал Соне Сергеевне. Мне было ужасно стыдно. Но я обещал «никому».

Получилось, что я опять спас Таю. Два раза.

* * *

Тогда я решил, что надо по-настоящему. Надо, чтобы у Рика дома делали карточки. Вместе. Как у нас с мамой. Тогда у Рика будут свои отчёты, и он будет срывать колечки, и дома ему не будет влетать.

У меня был листок Сони Сергеевны. Самый первый. «Попробуйте вместе». Он у меня в рюкзаке, весь мятый, потому что я его клал и на стол, и в тапок, и на тарелку. Я его разгладил. И положил вместе с карточкой номер девятнадцать, запасной, Соня Сергеевна дала.

Где живёт Рик, я знаю. Мы один раз провожали его с Филей до трубы. Это недалеко от школы, на Нижних Крышах, дом с синей дверью.

В субботу я сказал маме, что пойду гулять к фонтану. И пошёл к синей двери. И подсунул листок с карточкой под дверь. Тихо-тихо. Как спасатель. И убежал.

В понедельник Рик пришёл в школу. Ухо у него было то же самое, лохматое. А на другом ухе ничего нового. Я сначала обрадовался.

— Папа нашёл карточку под дверью, — сказал Рик. — С запиской. Спрашивал, кто подбросил.

— И что?

— Он думал, это я. Что я сам себе подбросил. Чтобы они делали.

Рик сказал это ровно. Без «мне ни капельки не страшно». Просто сказал. И пошёл на своё место. И опять старался ступать ровно.

Получилось, что я спас карточку. А Рика — нет.

* * *

Тогда я понял, что я должен объяснить.

Что это я подбросил. Не Рик. Что Рик ни при чём. Спасатели так делают: если кого-то ругают за то, что сделал ты, надо выйти и сказать «это я». Даже если страшно. Это в «Спасателях» было, в серии про разбитое окно.

После школы я пошёл к синей двери. И нажал на звонок.

Дверь не сказала «к вам гости». У них, наверно, дверь простая, без голоса. Она вообще ничего не сказала. А за дверью был слышен телефон. Он читал вслух, ровно, как наши читают:

«Специально для вашей семьи: скидка на печенье. Ведь покупать ли печенье у вас решает ребёнок!»

А потом громкий взрослый голос. Очень громкий. Я не разобрал слов. Только «кто», и «решает», и ещё что-то, тяжёлое, как когда роняют шкаф.

У меня хвост сам прижался к лапам. Я его не просил.

Дверь приоткрылась. Совсем чуть-чуть, на щёлочку. И в щёлочке был Рик. Один глаз и лохматое ухо.

— Не надо, — сказал Рик шёпотом. — Слышишь? Не надо. Сначала спроси.

И закрыл дверь.

Я стоял перед синей дверью. За дверью было тихо. А потом опять громкий голос, но уже дальше, в глубине.

Я хотел позвонить ещё раз. Я даже лапу поднял. Спасатели же не уходят, когда страшно. Но Рик сказал «не надо». Два раза. А когда тебе два раза говорят «не надо», а ты всё равно делаешь, это уже не спасение. Это просто ты делаешь, что сам хочешь. Я опустил лапу.

Я пошёл домой.

* * *

Вечером я прочитал карточку девятнадцать. Сам, под лестницей. Она называлась «Помощь без запроса». На картинке был кот, который подходит к чужому коту с инструментом в зубах, уже готовый что-то чинить. А другой кот от него отодвигается, и уши у него прижаты.

А «Инструмент» назывался «Сначала спроси». Как Рик сказал. Там были вопросы: «1. Что я заметил? 2. Нужна ли тебе помощь? 3. Что именно можно сделать — и что нельзя трогать? 4. Когда и как проверим результат?»

Я прочитал второй вопрос три раза. «Нужна ли тебе помощь?»

Я Рика не спросил. Ни разу. Я сдал меньше — не спросил. Дал списать — не спросил. Подбросил карточку — не спросил. Пошёл к двери — не спросил. Я всё сам решил. Как будто Рик — это котёнок на трубе, а я Старший Спасатель. А Рик не котёнок на трубе. Рик сам знает, где у него трубы.

И ещё там было «что нельзя трогать». А я трогал всё подряд.

Я лежал под лестницей и думал, что я, наверно, самый плохой спасатель в городе. Я спасал Рика четыре раза. И спас два раза Таю, один раз карточку и ни разу Рика.

Это было бы смешно, если бы было про кого-нибудь другого.

Отчёт
Карточка № 19.
Кто был за столом: никого. Я был у синей двери.
Что сказал каждый: Рик — «Сначала спроси». Соня Сергеевна — «Алекс, у тебя всё хорошо?» Я — «Всё хорошо». Это неправда.
Нарисовал: синюю дверь. Закрытую.
Этот отчёт я не сдал. Я теперь почти ничего не сдаю.

Я перестал просить маму делать карточки.

Не сразу заметно, а потихоньку. В понедельник я сказал, что устал. Во вторник — что у нас много уроков. В среду ничего не сказал, просто лёг под лестницу с фонариком. Мама два раза заглядывала и спрашивала: «Ну что, двадцатую?» А я говорил: «Потом». Как Алька. Как папа.

В четверг мама села рядом со мной прямо на пол у лестницы.

— Алекс, ты чего? — сказала мама. — Осталось восемь колечек. Ты же так хотел. Хоть раз, помнишь?

Я помнил. Я каждое утро смотрел на цепочку. Она висела у таблицы, жёлтая, короткая, и колечки на ней качались, когда кто-нибудь проходил. И лапы у меня сами хотели подпрыгнуть и дёрнуть. Как будто они чешутся. Мне ужасно хотелось ещё колечко. Хоть одно. Хоть самое последнее.

А срывала каждое утро Тая. Или кто-нибудь ещё. И каждый раз, когда кто-нибудь срывал, у меня внутри тоже что-то срывалось и падало. А потом я смотрел на Рика. Если Рик не сорвал, я на следующее утро смотрел на его уши. Оба ли на месте, ровные ли, нет ли еще чего. Я теперь, наверно, единственный в классе, кто каждое утро проверяет чужие уши. Если бы за это давали лапки, у меня было бы больше всех.

А потом я думал про лохматое ухо. И про то, как Рик ступает, будто пол горячий.

— Не хочу, — сказал я маме.

Это была неправда. Я хотел. Но правду я сказать не мог. Я обещал «никому».

Мама посмотрела на меня долго. Так она смотрит на градусник, когда я болею: как будто там написано что-то, чего я сам про себя не знаю. А потом погладила по голове и ушла. Но не быстро. Она у двери обернулась ещё раз.

* * *

В субботу позвонила бабушка Мурка. Папе.

Телефон у папы на столе говорил громко, а бабушка ещё громче, так что было слышно всем. Даже Альке за дверью. Даже, по-моему, соседям.

— Я к вам двадцать три субботы ходила в этом году! — сказала бабушка. — Я считала! Двадцать три! Я Алекса брала, когда вам некогда. Я за вас отчёты писала, все дырки в таблице закрыла. Я ни одного спасибо не слышала. Ни одного! И теперь даже не звоните!

— Мама, давай потом, — сказал папа.

— Вот! Вот всегда «потом»! — сказала бабушка. И отключилась.

Папа положил телефон и сказал:

— Все на меня обижаются.

— А ты ни на кого не обижаешься? — сказала мама. С полки. Тихо.

— Я? — сказал папа. — Я…

И тут вышла Алька. Она теперь иногда выходит. Она встала в дверях, посмотрела на папу, на маму, на меня, на холодильник с маминым списком. И сказала:

— Слушайте. А давайте каждый напишет свой счёт. Кто на кого обижается и за что. И повесим на холодильник рядом с маминым списком. Будет музей. Музей обид. Я сниму. С вашего согласия.

Она сказала это смешно, как будто в шутку. Но никто не засмеялся. А папа вдруг сказал:

— Давай.

И мама с полки сказала:

— Давай.

* * *

Я раздал всем листки для отчёта. У меня их ещё много, чистых, я же почти ничего не сдаю.

Мама писала быстро. Потом отдала мне листок, чтобы я повесил. Я прочитал, пока вешал. Там было три строчки:

«Лапы. Три года.
Центр.
Ночи».

Папа писал медленно, как дедушка. Одну строчку. Потом зачеркнул и написал ещё раз. Я повесил. Там было:

«Сима. Пауза. Это я выключил».

А бабушки не было. Тогда я сам написал за бабушку, потому что так нечестно, если её счёт не повесить, она же звонила. Я написал, как запомнил, слово в слово: «Бабушка: двадцать три субботы. Отчёты. Ни одного спасибо». И повесил тоже. Цифру я написал большую, чтобы бабушке было видно, если она придёт. Хотя она теперь не приходит.

Алька свой не написала. Сказала, что она снимает, а кто снимает, тот не в кадре.

А я свой тоже не написал. У меня был счёт. Большой. Только он был не мой, а Риков. Я обещал «никому». Поэтому я положил свой листок чистым в рюкзак, к колечкам.

Холодильник стал совсем полный. Мамин список, Карта решений про печенье, три счёта и моё колечко. Как настоящий музей. Только вход бесплатный, а входить не хочется.

* * *

Потом папа подошёл к холодильнику и стал читать мамин счёт. Долго.

— Центр? — сказал папа. — Какой центр?

Мама не ответила. Она лежала на полке и смотрела в потолок.

Папа повернулся к ней:

— Белла. Какой центр?

И тут Алька сказала. Тихо, из дверей:

— Мама выиграла конкурс. Детский центр на Верхних Крышах. Тот самый ничейный дом. И отказалась.

Мама села на полке. Быстро. Посмотрела на Альку.

— Откуда ты…

— Мы нашли письмо, — сказала Алька. — В коробке. С лангеткой. Когда смотрели мои старые записи.

Папа стоял и смотрел на трубочку. Она лежала на маминой полке, наверху, за коробкой, и из-за коробки торчал только краешек.

— Ничейный дом, — сказал папа медленно. — Ты же мне его показывала. Я думал, это просто рисунок.

— Это был не просто рисунок, — сказала мама.

А я смотрел на маму. Как она смотрит на Альку. И мне стало страшно, что сейчас Альке влетит. За коробку. А ведь Алька открывала не одна.

— Это я, — сказал я. — Мам, это я. Твою коробку с цветочком. Я знаю, что чужие коробки не открывают, у меня у самого на коробке написано «НЕ ТРОГАТЬ. СПАСАТЕЛЬНОЕ». А я Альке сказал: «Спасатели могут, если надо». Чтобы стало можно. А спасать там было некого. Нам просто очень хотелось посмотреть, что там внутри. Это я виноват. Не Алька.

Мама посмотрела на меня. Потом на Альку. Потом на папу. И ничего не сказала про коробку. Совсем ничего. Как будто это было не главное.

А папа стоял у холодильника.

— Почему ты мне не сказала?

— Ты был на балконе, — сказала мама. — С Симой. С синей штучкой в лапах. Я подумала, что если я ещё и центр… Я не смогла.

Папа долго молчал. Хвост у него один раз стукнул по холодильнику. Раз. Мамин список даже зашуршал.

* * *

Тут все начали говорить сразу. Папа — что мама могла сказать. Мама — что папа мог спросить. Алька — что все всегда всё решают молча. А папа — что Алька тоже десять дней молчала. А мама — что папа десять лет не знает, где шарфы. А папа — что он зато знает, где Сима, и что это, между прочим, не шарф. И в «Снаружи» на карточке номер двадцать, которую я держал, было как раз про это: «„А кто тебя возил на кружки?“ — „А кто пропустил мои выступления?“». Только у нас вместо кружков были лапы, а вместо выступлений — центр и Сима.

Когти у всех стучали по столу. Тук, тук. Как счёты у дедушки, которыми он считает расходы.

Я посмотрел в конец карточки. Там, как всегда, был вредный совет. Про то, что надо завести в доме книгу для обид и для заслуг и каждый вечер подводить итог. А у кого обид побольше, «тот и главный в этом доме». И в самом конце победителю дают медаль «и пустой на праздник стол».

Я посмотрел на наш стол. На нём ничего не было, кроме листков и маминой чашки. И я подумал, что мы, кажется, уже почти дошли до медали.

Карточка двадцать называлась «Бухгалтерия обид». А «Инструмент» в ней — «Один долг за один разговор». Я прочитал вслух, громко, чтобы все услышали, потому что все говорили одновременно:

— «Сейчас я хочу разобрать только эпизод ___. Я не оцениваю все наши отношения».

Все замолчали.

— Мам, — сказал я. — Какой один?

Мама долго думала. Смотрела на свой листок на холодильнике. Три строчки. Лапы, центр, ночи.

— Центр, — сказала мама.

Папа подошёл к полке. Близко. Но не трогал. Он тоже читал карточку, через моё плечо, и дочитал до ответа, который там написан для второго. И прочитал его вслух, только не всё, а кусочек:

— «В этом эпизоде мой вклад был таким…»

И замолчал. Потому что дальше на карточке пропуск. Его надо говорить самому.

— Я сидел на балконе, — сказал папа. — Вот мой вклад. Ты не могла мне сказать, потому что я сидел на балконе.

Мама ничего не ответила. Только уши у неё чуть-чуть повернулись к папе. Я знаю, это значит: слушаю.

— Что тебе нужно? — сказал папа. Уже без карточки.

— Чтобы ты знал, — сказала мама. — Теперь ты знаешь. И… — Она замолчала. — И чтобы я могла его взять. Если его ещё можно взять. Его, наверно, уже отдали другому.

Папа постоял. Посмотрел на свой листок. «Сима. Пауза. Это я выключил». Посмотрел на синюю штучку у себя на шлейке. Потом на меня. Потом на маму.

— Бери центр, — сказал папа. — Вечера мои.

— Как — твои?

— Ужин, уроки, Алекс, рюкзаки, — сказал папа. — Три раза, если надо. Я научусь. А Сима — это мой счёт. Его я сам. С Симой.

Мама ничего не сказала. Она слезла с полки и обняла папу. Быстро. Как всегда. А потом не отпустила. Постояла ещё.

А папа потом повернулся к Альке и сказал:

— А про то, что ты молчала, — отдельно. Не сегодня. Если захочешь.

Алька пожала плечами. Но не ушла.

А бабушкин счёт так и висел на холодильнике. Двадцать три субботы. Его сегодня никто не разбирал. Я сначала хотел сказать, что так нечестно, а потом посмотрел на карточку ещё раз. Один долг — один разговор. Значит, бабушкин будет потом. В другой разговор. Это у них в карточке так придумано: обиды стоят в очереди, как у нас в столовой, и каждая ждёт, когда до неё дойдут.

* * *

В понедельник мама позвонила в конкурс. Сама. При нас, на кухне, громко, чтобы мы слышали.

Ей сказали, что тот, кого выбрали вместо мамы, тоже отказался. Что дом так и стоит ничейный. Что место руководителя снова свободно. И что, если мама хочет, они будут очень рады.

— Хочу, — сказала мама.

Одно слово. Я его записал.

Потом мама достала с полки трубочку с ничейным домом. Ту, которую убрала за коробку, когда сказала в телефон «сейчас не смогу». Развернула на своей полке. А углы всё время заворачивались обратно, потому что лист долго пролежал трубочкой и привык. Тогда мама прижала углы. Один угол — своей чашкой. Другой — папиным планшетом. Третий — Алькиной коробкой с батарейками. А четвёртый — моим фонариком, я ей сам дал.

Раньше эти вещи лежали у мамы на полке просто так, потому что мы их туда все бросали. А теперь они держали мамин дом.

И мама легла рядом со своим домом.

А папа в тот вечер жарил рыбу. Она опять подгорела. Мы её съели. Это была самая вкусная подгорелая рыба в моей жизни.

Папа сказал, что завтра пожарит лучше. А мама сказала: «Не надо лучше. Просто пожарь завтра». И я это тоже записал. Это, по-моему, было самое главное за весь день, хотя никто не заметил.

Отчёт
Карточка № 20.
Кто был за столом: все. И холодильник.
Что сказал каждый: папа — «Бери центр. Вечера мои». Мама — «Хочу». Алька — «Будет музей». Я — «Какой один?»
Нарисовал: холодильник-музей. И мамин дом с окнами внизу. Он теперь не ничей.
Колечек осталось: 8.

В субботу дверь сказала: «К вам гости».

Я побежал первым. Я всегда бегу первым, потому что вдруг это посылка, или Филя, или кто-нибудь, кого надо спасать. А это была бабушка Мурка. Одна, без дедушки. С сумкой и в накидке, застёгнутой на все застёжки.

Бабушка не приходила к нам с того вечера, когда сказала «никаких больше суббот». Я считал. Три недели и два дня. Я думал, она теперь вообще не придёт. А она пришла. И я так обрадовался, что даже хвост у меня поднялся трубой сам, без спросу, и я его не опускал, хотя, может, надо было. Потому что бабушка на меня посмотрела, а потом сразу на прихожую. На вешалку. На коврик. На папины ботинки, которые стояли не в ряд.

— Здравствуй, Алекс, — сказала бабушка. — У вас тут не убрано.

И вошла.

* * *

Бабушка, когда приходит, всегда сначала обходит весь дом. Я раньше думал, что она так здоровается с комнатами. А теперь я знаю, что это называется по-другому. Это было на карточке номер двадцать один, на картинке: кот ходит вдоль стен и проверяет углы, и уши у него поворачиваются ко всем дверям сразу. Как охранник. Только это не его дом.

Бабушка прошла по коридору и посмотрела на Алькину дверь. Дверь сказала: «Занято». Бабушка хмыкнула. Потом зашла на кухню, посмотрела на холодильник, на мамины листки и на свой счёт, который я написал. «Двадцать три субботы. Отчёты. Ни одного спасибо». Она его прочитала. Долго. И ничего не сказала. Только усы у неё дёрнулись.

А потом она достала из сумки платок, белый, с кружевом, и стала вытирать пыль.

Сначала с подоконника. Потом с папиной скамейки. Потом со шкафа, со стула и с часов. А потом подошла к маминой полке.

Мама лежала на полке. Она теперь по субботам там лежит полчаса, это папа придумал, и в эти полчаса её никто не зовёт. Даже я. Даже если очень надо.

Бабушка подняла платок и стала вытирать полку. Прямо возле мамы. Прямо под табличкой «МАМИНО». Как будто мамы там нет.

И я вспомнил, что мне объяснил дедушка, ещё на карточке номер три, где трёхцветный кот ходит по чужой кухне. Это когда хочешь сказать «я по тебе соскучился», а говоришь «почему у тебя пыль». Бабушка просто так не умеет сказать. И я подумал: может, бабушка сейчас вытирает пыль, потому что очень соскучилась? Три недели и два дня. Это, наверно, очень много пыли.

Но мама так не подумала. Мама слезла с полки.

* * *

Раньше мама сказала бы: «Ой, я не успела». Или: «Да, я сегодня не убирала». Или вообще ничего бы не сказала, а пошла бы за тряпкой и стала вытирать сама, рядом с бабушкой, быстро-быстро, как будто это экзамен и его можно ещё успеть сдать. Я это сто раз видел.

А тут мама встала напротив бабушки. Спокойно. Хвост у неё не бил и не качался. Просто лежал.

— Пыль в моём доме — моя, — сказала мама.

Бабушка остановилась. С платком в поднятой лапе.

— Что значит — твоя?

— Это значит, — сказала мама, — когда вы вытираете у меня пыль, я не буду оправдываться. И не буду бегать за тряпкой. Я поставлю чайник и сяду с вами пить чай. Потому что я защищаю свой дом. От экзамена.

Я сидел за столом и слушал. И сравнивал с карточкой, она лежала у меня в ранце, двадцать первая. Там «Инструмент» назывался «Граница — это моё действие». Было: «Когда происходит ___, я буду делать / не буду делать ___, потому что защищаю ___». И у мамы всё было! «Когда вы вытираете» — есть. «Не буду оправдываться» — есть. «Защищаю свой дом» — есть!

И ещё я понял одну вещь. Мама не сказала бабушке «не трогайте». Она не сказала «уходите» и не сказала «вы не имеете права». Она сказала, что сама сделает. Чайник. Это было про маму, а не про бабушку. Так, оказывается, тоже можно.

Бабушка постояла с платком. Потом сложила его. Аккуратно, вчетверо, как она всё складывает. И положила в сумку.

А мама поставила чайник.

* * *

Чай бабушка пила стоя. Потом всё-таки села. А потом открыла сумку, ту самую, и достала оттуда не платок, а конверт. Красивый, с картинкой. На картинке был котёнок, который лезет вверх по канату, и у него хвост трубой, и снизу написано: «Клуб лазания „Когтеточка“».

— Это Алексу, — сказала бабушка. — Я его записала. И оплатила. До мая. По субботам, с десяти.

Я сначала не поверил.

Клуб лазания! Настоящий! С канатами! Я же туда всю жизнь хочу. Спасатели до семи лет на мостик не ходят, а в клуб лазания, наверно, ходят, раз там котёнок на картинке совсем маленький. И там можно залезть под самый потолок, выше шкафа, выше папиных лыж, выше всего! Я схватил конверт и прижал к себе, и уже думал, какую верёвку туда взять, свою или там свои дадут.

— Так что субботы теперь опять мои, — сказала бабушка. — Я его буду водить. Я заплатила.

И я посмотрел на маму. И на папу.

Папа сидел на скамейке, и у него хвост один раз стукнул. А мама ничего не сказала. И стало как-то тихо и тесно, как будто на кухне стало меньше места. Я держал конверт и вдруг понял, что он тяжёлый. Не сам по себе, конверт лёгкий. А внутри.

* * *

У меня была ещё одна карточка, двадцать вторая. Я их теперь беру по две, потому что почти не сдаю, и они копятся. Я её достал и стал читать вредный совет, потому что вредный совет всегда в конце и его читать быстрее всего.

Там было, что если вы кого-то любите, но сказать не можете, положите деньги в ящик, не пишите ни записки, ни зачем, ни от кого. «Деньги сами всё расскажут — громче всяких глупых слов».

Я посмотрел на конверт. На котёнка на канате. И подумал, что этот конверт тоже говорит. Только я не понимаю, что именно. Может, «я соскучилась». Может, «я вас прощаю». А может, «теперь вы мне должны». Конверт ведь не скажет. Он только котёнка показывает.

Папа взял у меня карточку. Перевернул на «Инструмент». Прочитал про себя. Потом сказал:

— Мама. Давай назовём, что это. Подарок? Или ты хочешь за это субботы?

— Какие ещё «назовём»? — сказала бабушка. — Я бабушка. Я помогла.

— Тут ещё вопрос есть, — сказал папа. — Не мне. Тебе.

И отдал ей карточку.

Бабушка надела очки. Прочитала. Я видел, где она читает, — внизу, где мелко. Там был вопрос себе: «Не пытаюсь ли я этой суммой заменить извинение, доказательство любви или право решать за тебя?»

Бабушка читала долго. Дольше, чем дедушка. Потом сняла очки. Протёрла. Надела. Опять сняла. Я такого ещё не видел, чтобы два раза подряд.

— Я оплатила и молчала, — сказала бабушка. Тихо. Не тем голосом, каким она говорит про пыль. — Помогла — и решила, что теперь могу распоряжаться его субботами. Мне так было проще. Чем прийти и сказать.

— Сказать что, мама? — спросил папа.

Бабушка не ответила. Она смотрела на свой счёт на холодильнике. «Ни одного спасибо».

Папа помолчал. Потом сказал, медленно, как будто сначала проверял каждое слово:

— Клуб мы принимаем как подарок. Без долга. И без права решать за нас. Спасибо. — И потом ещё: — А если хочешь видеть Алекса по субботам — попроси. Без денег.

И тут я понял, что папа сказал бабушке «спасибо». Первое. На её счёте одно спасибо теперь было.

* * *

Бабушка долго молчала. А потом повернулась не к папе и не к маме. Ко мне.

— Алекс, — сказала бабушка. — Можно ты будешь по субботам у нас? Не за клуб. Просто.

У меня в груди стало тепло-тепло, как будто я выпил дедушкин чай, слабый, с молоком.

— Можно, — сказал я. — А дедушка?

— И дедушка, — сказала бабушка. И голос у неё опять стал тонкий, как тогда в прихожей. Только теперь не злой.

А мама налила бабушке ещё чаю. Бабушка выпила. И ни разу больше не посмотрела на пыль. Хотя пыль на шкафу ещё осталась, я проверил.

* * *

В среду пришёл дедушка.

Просто так. Без бабушки, без сумки и без карточек. Дверь сказала: «К вам гости», и я побежал, и это был дедушка, и он сказал:

— Я тут мимо шёл. Можно посижу?

Он сел у окна в своё кресло. Я принёс ему чай, слабый, с молоком, я теперь сам умею. А потом полез в ранец за карточкой. Привычка.

— Деда, какую будем?

— Никакую, — сказал дедушка. — Я не за карточками. Я так.

Я сначала не понял. А как тогда? Если без карточки, то что мы будем делать? И колечко как? А потом посмотрел на дедушку, как он сидит у окна, и пьёт чай, и смотрит на снег, и ему никуда не надо. И сел рядом. На пол, к креслу.

И мы просто сидели. Дедушка рассказал, как он был маленький и как его один раз заперли на чердаке, а он там нашёл старый глобус и крутил его до вечера, пока его не нашли. А я рассказал про клуб лазания. И про канат. И что я залезу под потолок.

Мы ничего не записали. Отчёта не было. Колечка тоже. А было хорошо. Даже лучше, чем с колечком. Я это заметил и удивился. Я думал, без колечка хорошо не бывает.

* * *

А в пятницу вечером вышла Алька.

У неё всё ещё линька. Шерсть у неё лезет клочками, светлыми и тёмными, и остаётся везде: на диване, на ковре, на моём фонарике, даже в супе один раз. Алька из-за этого злится и говорит, что она как старый ковёр.

Алька вышла из комнаты, и у неё в лапах была мамина щётка. Та, большая, с мягкими зубчиками, которой мама вычёсывала Альку, когда Алька была маленькая. Я её видел на старых записях.

Алька подошла к маминой полке. Постояла. Потом сказала, не глядя:

— Мам. Вычешешь? Старый подшёрсток. Сама не достаю.

Мама села. Медленно. Как будто боялась, что если быстро, то Алька передумает.

— Вычешу, — сказала мама.

Алька села на пол, под полкой, спиной к маме. Так, чтобы маме было удобно достать, а самой не смотреть. А мама свесилась с полки, взяла щётку и стала вычёсывать. Молча. Сверху вниз, по спине, долго. Шерсть летела клочками, и падала на пол, и на табличку «МАМИНО», и на меня, потому что я сидел рядом и смотрел.

А потом я услышал. Сначала тихо, а потом громче.

Они мурлыкали. Обе. Мама и Алька. В два мотора. Я сначала даже не понял, кто из них, а потом понял, что обе, и что они сами, наверно, не заметили. Я сидел рядом и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть. Как когда на крыше сидит птица.

Я собрал один клочок Алькиной шерсти, светлый, и один тёмный. И положил в свою спасательную коробку. Рядом с Симиной ленточкой. Это теперь тоже спасательное. Я не знаю, кого им спасать. Но пусть будет.

* * *

А Рик в четверг сорвал колечко. Сам, по своим отчётам. Я так обрадовался, будто это я сорвал. Даже больше. Я весь день смотрел на его ухо, и ухо было то же самое, лохматое, но нового ничего не было. И лапа ступала почти ровно.

А в пятницу колечко сорвала Тая. И я весь вечер думал про синюю дверь.

Это я никому не рассказал. Даже дедушке. Хотя дедушка бы, наверно, понял. Но я обещал.

Отчёт
Карточки № 21 и № 22.
Кто был за столом: мама, папа, бабушка Мурка и я. В среду — дедушка. Без карточки.
Что сказал каждый: мама — «Пыль в моём доме — моя». Папа — «Попроси. Без денег». Бабушка — «Можно ты будешь по субботам у нас?» Дедушка — «Я так».
Нарисовал: маму на полке и Альку внизу, спиной. И щётку. И как они мурлыкают — волнистыми линиями, потому что звук по-другому не нарисуешь.
Колечек осталось: 6.

У нас дома теперь всё по карточкам.

Я это не сразу заметил. А потом заметил, и уже не мог не замечать. Как когда у тебя шатается зуб: сначала не знаешь, а потом трогаешь его языком весь день.

Никто ни на кого не шипит. Никто не уходит на балкон, не сказав, на сколько. Папа говорит: «Мне нужна пауза, двадцать минут», — и ровно через двадцать минут возвращается, я проверял по часам. Мама говорит: «Сейчас я не готова, давай после ужина», — и после ужина правда садится и говорит. Алька говорит: «В этой части ты прав». Даже мне. Даже когда я не прав, она находит, в какой части я прав, и говорит.

А перед тем как обнять, все спрашивают: «Можно?»

Папа спрашивает: «Можно я тебя обниму?» Мама спрашивает: «Можно тебя обнять?» Я говорю «можно», и меня обнимают. Правильно. Не быстро, а нормально, сколько надо. Никто не стукается, никто не убегает, никто не говорит «не трогай».

Это очень хорошо. Правда. Так и надо, наверно.

Я рассказал Филе. Филя сказал, что у них дома тоже теперь «можно». Только по расписанию. В девятнадцать тридцать, после третьей карточки. Папа-инженер ставит будильник, и когда он звенит, все по очереди спрашивают «можно?» и обнимаются. А если будильник не звенит, то не обнимаются. Филя сказал, что один раз будильник сломался, и они три дня ходили необнятые.

Только иногда мне кажется, что у нас дома стало как у зубного врача. Все вежливые, все говорят тихо, все спрашивают «не больно?», и никто не кричит. А всё равно хочется домой.

* * *

В понедельник папа пришёл с работы рано и принёс мне подарок.

Это был вертолёт. Маленький, спасательный, оранжевый, с верёвочкой, которая разматывается снизу, если крутить ручку. Я о таком мечтал с самого начала «Спасателей», с той серии про котёнка на льдине. Я его схватил, и стал крутить ручку, и верёвочка разматывалась, и я чуть не запрыгал. А потом посмотрел на папу.

Папа стоял и тёр щёку об дверной косяк. Он так делает, когда ему неловко. А рядом с косяком была карточка номер двадцать четыре, я как раз её читал под лестницей. И на картинке там был кот, который ластится и тащит другому коту в зубах добычу. Вместо разговора. А другой кот сидит через один пустой стул.

И вредный совет там был про то, что если опять сделал, что обещал не делать, — не волнуйтесь, есть «прости». «Скажете прости красиво, принесёте пирожок — и опять, совсем случайно, можно будет повторить».

— Пап, — сказал я. — Это пирожок?

Папа посмотрел на вертолёт. Потом на карточку. Потом засмеялся. Громко, по-настоящему, как в машине после Филиного папы.

— Пирожок, — сказал папа. — Ты меня поймал.

А потом перестал смеяться и сел на пол. Рядом со мной. Под лестницу, хотя там ему тесно и уши упираются в ступеньку.

— Можно я по-настоящему? — сказал папа. — Без пирожка.

— Можно, — сказал я.

И папа взял карточку и стал говорить. Медленно, по пунктам, как там написано, и иногда заглядывал, чтобы не перепутать.

— Действие, — сказал папа. — Я взял нашу коробку, поднял её на шкаф и сказал «Вот ваша пауза!». Ущерб… — Он посмотрел на меня. — Ты потом не мог её достать. Ты думал, что это ты виноват. Ты носил листок «Попробуйте вместе» по всему дому, а я делал вид, что не вижу. — Он помолчал. — Ответственность. Это я. Без «но». Не Клим, не работа. Я.

Я сидел и не дышал. Я думал, что папа это забыл. А он не забыл. Он, оказывается, всё помнил, и листок в тапке тоже, хотя я думал, что он его не заметил.

— Изменение, — сказал папа. — В следующий раз, когда мне будет плохо, я скажу: «Мне плохо, я на балконе двадцать минут». А твоё наверх убирать не буду. Ничего. Проверить можно так: если ты увидишь, что я опять что-то твоё поднял, куда ты не достаёшь, ты скажешь мне одно слово. «Шкаф». И я сразу сниму. Сразу, без разговоров. Если повторю — сам тебе скажу в тот же день.

— Шкаф, — сказал я.

Папа посмотрел на меня.

— Я проверяю, — сказал я.

И папа встал. Пошёл к шкафу. И снял сверху нашу коробку. Синюю, с золотой лапой. Ту самую, которую мама ночами спускала. Папа сдул с неё пыль, которую бабушка не успела, и поставил на стол. Прямо в середину.

— Теперь она живёт здесь, — сказал папа.

Я покрутил ручку у вертолёта, и верёвочка размоталась до самого пола. И я подумал, что вертолёт пусть всё равно будет. Пирожок тоже бывает нужен. Только после.

Я потом проверял ещё два раза. Во вторник сказал «шкаф» утром, когда папа уже надевал шлейку. Папа снял шлейку, пошёл к шкафу и посмотрел. Там были только лыжи и ёлочные игрушки. «Пусто», — сказал папа. В среду я сказал «шкаф» за ужином. Папа встал прямо с куском рыбы во рту и пошёл смотреть. Опять пусто. А в четверг я не сказал. Потому что понял, что больше проверять не надо. Папа и так снимет.

* * *

А с мамой и Алькой было по-другому.

Я сначала думал, что у них тоже всё по карточкам. А потом посмотрел внимательно, как спасатель, и понял, что нет.

Мама у Альки уже не спрашивает «можно». То есть иногда спрашивает. Но не как мы, не как по правилам, а так, будто они вдвоём играют в одну игру и знают, что ответ «да». Алька проходит мимо маминой полки и трогает маму хвостом. Просто так. Мама в ответ трогает её лапой. Тоже просто так. И никто ничего не говорит. А я смотрю и не понимаю, как это у них получается, если они даже карточку не открывали.

В среду Алька пришла на кухню в шесть вечера. Мама как раз начинала ужин: достала рыбу, и картошку, и большую сковородку, у которой ручка шатается.

— Мам, иди на полку, — сказала Алька. — Я сама.

— Алька, ты…

— Я сама, — сказала Алька. — Мне хочется. Правда.

Мама постояла. Посмотрела на Альку, на сковородку. А потом сняла фартук. Отдала Альке. И пошла на полку. И легла. И, по-моему, даже закрыла глаза.

Алька жарила рыбу. Рыба у неё подгорела меньше, чем у папы. И картошка была вкусная, только солёная. Алька всё время пробовала и говорила сама себе «нормально», и хвост у неё стоял трубой, я видел. Ей было хорошо. Не потому, что надо, а потому, что она сама.

А после ужина мама слезла с полки и положила на стол перед Алькой маленькую серебристую флешку.

— Это что? — спросила Алька.

— Твоя папка, — сказала мама. — «Алла. Лапы». Она не удалилась. Тогда ночью я достала её из корзины. И скопировала. Я не знала, отдавать или нет.

Алька смотрела на флешку и не трогала. Как я на мамину коробку с цветочком.

Мама села напротив. И я видел, что ей очень хочется сказать что-то длинное. Объяснить. Или погладить Альку. У неё даже лапа поднялась и замерла. Как на карточке номер двадцать три, где мама-кошка тянется поправить шерсть, а котёнок отступает на ступеньку выше. Только Алька не отступила. Она сидела.

И мама спросила. Не то, что хотела. А то, что на карточке:

— Тебе сейчас нужно, чтобы я послушала, дала информацию или помогла что-то сделать?

Алька долго думала.

— Сначала послушала, — сказала Алька. — Я хочу сделать фильм. Итоговый. Про лапы. Про тебя. Я хочу, чтобы там было, что это ты. Не порода. Ты.

— Снимай, — сказала мама. — Только смотрим вместе.

— А что показывать и где? — спросила Алька.

Мама помолчала. Я видел, как ей трудно. У неё уши сначала повернулись назад, а потом медленно-медленно вернулись.

— Это решаешь ты, — сказала мама. — Раньше я решала за тебя, что тебе можно, а что нельзя. А теперь ты выросла. Теперь я буду спрашивать, чем тебе помочь. А решать будешь ты.

Алька взяла флешку. И сжала в лапе. И ничего не сказала. Но и не ушла к себе. Они просидели на кухне до ночи. Смотрели старые записи с маленькой Алькой на подстилке. Вместе. Мама иногда говорила, что там было до записи и после. А Алька иногда смеялась. А один раз они обе замолчали надолго, и я ушёл, потому что почувствовал, что так надо.

* * *

В субботу Алька показала нам фильм. Всем сразу, на кухне, на большом экране. А потом дала мне монтажный лист. Я его опять переписал слово в слово. Вот:

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ № 2
«Задние лапы». Итоговый. Снимала и монтировала: А. Борисова. Записи 00:00–02:40 — со старого маминого планшета. Согласие: мама — на всё. Где показывать — решает автор.

00:00 — Подстилка. Маленькая Алла лежит. Лангетка на задних лапах. Голос мамы: «Раз, и два, и три».
00:21 — Алла плачет. Мама: «Потерпи. Ещё два». Мама не смотрит в камеру.
00:48 — Мама снимает лангетку. Кладёт в коробку с цветочком.
01:10 — Тетрадь. Страница 1: «Алла. Задние лапы». Страница с записью: «у меня температура, но сделали».
01:35 — Алла сидит. Сама.
02:02 — Алла стоит. Падает. Встаёт. Голос мамы: «Сама поставила лапу!»
02:40 — Последняя страница: «День 412». Дальше пустые страницы.
02:52 — Сегодня. Алла запрыгивает на шкаф. С места. Без дивана.
03:05 — Мама на своей полке. Смотрит в камеру. Не улыбается для камеры. Потом улыбается. Сама.
03:20 — Мама у ничейного дома на Верхних Крышах. Окна внизу.
03:31 — Титр: «Это не порода. Это мама».

Когда фильм кончился, на кухне было тихо. Папа тёр щёку о скамейку. Мама сидела очень прямо и не моргала. А потом всё-таки моргнула, и я увидел, что у неё мокрые усы.

— Можно? — сказала Алька маме.

И мама кивнула. И Алька её обняла. Сама. Долго. А мама обняла её в ответ, и они так стояли, и никто не смотрел на часы.

— Где покажешь? — спросил папа.

— Пока нигде, — сказала Алька. — Пока — вам. Потом решу.

* * *

А я пошёл под лестницу.

Мне было грустно, и я не понимал почему. Всё же хорошо. Мама и Алька обнимаются. Папа снял коробку со шкафа. Бабушка спросила «можно». Дедушка приходит просто так. Все молодцы. Это самое лучшее, что у нас было с самого начала карточек.

А мне грустно.

Я лежал и думал. Когда мама обнимает Альку, она не спрашивает «можно», или спрашивает, но это не считается. А когда мама обнимает меня, она спрашивает. Каждый раз. По-настоящему. Как в карточке. И обнимает правильно. А мне хочется, чтобы не правильно, а как раньше, когда она хватала меня в охапку и говорила «ах ты мой спасатель», и я пищал, и это было не по правилам, и вообще не по чему.

Получается, у мамы с Алькой получается без карточек. А у меня — нет. У меня всё ещё только по карточкам.

И ещё у меня был секрет. Риков. Он лежал у меня в животе, как камень, только не круглый, а с острыми краями. Я его носил уже три недели. Я никому его не рассказал. Ни маме, ни папе, ни дедушке, ни Соне Сергеевне. Это было правильно, я же обещал. Но от правильного почему-то было не легче.

Колечек осталось три.

А в понедельник Рик не пришёл в школу. Ни утром, ни после обеда. И во вторник тоже.

Отчёт
Карточки № 23 и № 24.
Кто был за столом: все. И фильм.
Что сказал каждый: папа — «Шкаф. Сразу сниму». Мама — «Снимай. Только смотрим вместе». Алька — «Это не порода. Это мама».
Нарисовал: синюю коробку посреди стола. Пустой шкаф.
Колечек осталось: 3. Рика не было.

В среду утром на цепочке висело одно колечко.

Последнее. Жёлтое, немножко помятое, потому что его все трогали, проходя мимо, кто лапой, кто хвостом. Над ним висел листок «До собрания». А собрание было сегодня. Вечером. В шесть.

Я пришёл в класс и сразу посмотрел на Рикову парту. Рика не было уже два дня. В понедельник колечко сорвала Тая, во вторник тоже Тая, и оба раза хвост у неё висел мокрым носком. А Рикова парта стояла пустая, и я на неё смотрел весь урок, и на перемене тоже, как будто если долго смотреть, то Рик появится.

А в среду он появился.

Он вошёл, когда Соня Сергеевна уже начала перекличку. Тихо, вдоль стены. Сел на своё место. Ухо у него было то же самое, лохматое. Лапа ступала почти ровно. Я сначала обрадовался. Нового ничего не было, я проверил. А потом Рик повернулся, и я увидел, как он сидит. Не как Рик. Рик никогда не сидит, он всегда немножко подпрыгивает, даже на стуле. А тут он сидел низко-низко, прижатый к парте, как будто его придавили сверху чем-то невидимым. И глаза у него были чёрные. Не потому что он чёрный, он же бенгал, пятнистый. А потому что зрачки стали во весь глаз.

* * *

На перемене я подошёл к Рику. И в этот раз я сначала спросил. Я теперь знаю, как. Это на карточке номер девятнадцать, второй вопрос.

— Рик, — сказал я. — Тебе нужна помощь?

Рик посмотрел на меня. Долго. На колечко. Потом опять на меня.

— Дай три отчёта, — сказал Рик. — Если можно.

Я дал. У меня их было много, я же почти ничего не сдаю. Рик переписал быстро-быстро, не поднимая головы. А я в тот день сдал один. Свой. Про дедушку, который приходит просто так.

У Таи было два. А у Рика — три. Больше всех за день.

Соня Сергеевна посмотрела на листки, посмотрела на Рика и сказала:

— Рик. Колечко твоё.

Рик встал и сорвал. Последнее. Всё. Цепочки больше не было, только листок «До собрания» и пустая верёвочка. Весь класс захлопал, потому что последнее колечко — это всегда как праздник. А Рик стоял с колечком в лапе и не улыбался. Он сунул колечко в рюкзак и сел.

И я тоже не хлопал. Я смотрел на Рика.

* * *

На следующей перемене мы пошли к окну. К шкафам с глобусами, где никто не ходит. Рик сел на подоконник. Я сел рядом. И достал карточку номер двадцать пять. Последнюю. Мне её Соня Сергеевна дала ещё в пятницу, вперёд, потому что я теперь беру все.

Я её ещё не читал. Я почему-то боялся.

На картинке был кот, который прижался к полу. Совсем, всем телом. И глаза у него были во весь глаз, чёрные. И уши повёрнуты к окну и к двери сразу. Как будто он всё время проверяет, откуда придут.

Рик посмотрел на картинку. И я увидел, что Рик сидит точно так же. Прижатый. И уши у него смотрят на коридор.

— Рик, — сказал я. — Тебе сегодня хорошо? Ты же сорвал.

— Сегодня хорошо, — сказал Рик.

А потом помолчал и сказал, тихо-тихо, так, что я еле услышал:

— Вчера было хуже.

И всё. Больше он ничего не сказал. Ни как, ни что. Только «вчера было хуже». А я сидел и понимал, что Рик, который всегда говорит «мне ни капельки не страшно», сейчас ничего такого не сказал. Ни капельки — не сказал.

Я перевернул карточку. Хотел найти вредный совет. Он всегда в конце, и он всегда смешной, и я подумал, что если прочитаю что-нибудь смешное, то станет не так страшно. А там было написано: «Вредный совет. Не будет. Это единственная карточка без него: здесь не шутят».

Здесь не шутят.

А ниже было задание. Узнать, куда обращаться за помощью. «Он может понадобиться не вам, а тому, кто однажды решится рассказать».

А в «Инструменте» были вопросы. Я прочитал третий: «Кто знает правду и может быть рядом?» Правду знал я. Один. И рядом мог быть тоже я. Только этого, оказывается, мало, потому что там был ещё пятый: «Какая внешняя помощь нужна уже сейчас?» «Внешняя» — это, наверно, когда не из нашего класса. Взрослая.

И я вдруг понял, что Рик уже решился. Он мне рассказал. Ещё тогда, у этого окна. А я никуда не обратился. Я сам решил, что раз я обещал «никому», значит, никому. И стал спасать сам. Сдавал меньше, давал списывать, подкладывал карточку под дверь. Я думал, что я спасатель. А спасатель-то был один. И Рик был один. Нас было двое, и каждый один.

А Старший Спасатель говорит: «Нельзя оставаться одному». Он не говорит «нельзя оставлять одного». Он говорит «оставаться». Это и про спасателя тоже. Я раньше не замечал.

Такой секрет нельзя носить одному. Он слишком тяжёлый. Даже если ты обещал. Даже если ты Старший Спасатель. Я его три недели носил, и у меня от него в животе камень с острыми краями, а у Рика — ухо.

* * *

— Рик, — сказал я. — Я нарушу «никому».

Рик сразу спрыгнул с подоконника.

— Нет! Ты обещал!

— Обещал, — сказал я. — А теперь нарушу. Я не могу один. Это слишком тяжело. И тебе одному тоже нельзя.

— Они хорошие, — сказал Рик. — Ты не понимаешь. Они хорошие. Они просто…

— Я не буду никому рассказывать, — сказал я. — Ты сам расскажешь. Мурстопу. А я буду рядом. Как на трубе. Держись, я иду.

Рик стоял и смотрел на меня. Хвост у него не распушился, как всегда, когда он говорит «мне ни капельки не страшно». Он висел, и самый кончик у него мелко-мелко дрожал, как травинка на ветру.

— Мурстоп всё запишет, — сказал Рик. — В отчёт. И все узнают.

— Мурстоп сказал, что карточки не для таблицы, — сказал я. — Значит, и он тоже не для таблицы.

Я не знал, правда это или нет. Но мне очень хотелось, чтобы правда.

— Плакать можно, — сказал я. — Бояться можно. Нельзя оставаться одному.

Рик долго молчал. А потом сказал:

— Ты пойдёшь со мной до двери?

— До двери и внутрь, если хочешь.

— До двери, — сказал Рик.

* * *

Мы пошли. Через весь коридор, мимо столовой, мимо нашего класса. Рик шёл и старался ступать ровно. А я шёл рядом. Не впереди, как Старший Спасатель, а рядом. Я так решил.

На двери у Мурстопа висела табличка. «Когти бывают у всех. Здесь выясняют, что их выпустило, — и как лапе снова стать мягкой». Я её прочитал уже не по слогам. Я теперь быстро читаю.

Я постучал. Мурстоп открыл. Посмотрел на меня поверх очков. Потом на Рика. И короткое ухо у него сразу повернулось к Рику. И больше не отворачивалось.

— Рик хочет сказать, — сказал я. — А я его довёл.

Мурстоп ничего не спросил. Он только открыл дверь пошире. Рик посмотрел на меня. И вошёл. Один. Сам.

А я остался в коридоре.

Дверь была неплотно закрыта, и я видел краешек кабинета. Круглого, без углов. Железную рыбу на столе Мурстоп заводить не стал. Она лежала с незаведённым хвостом. А листок для отчёта, который у него всегда лежит на столе, Мурстоп перевернул чистой стороной вверх. И отодвинул.

Больше я ничего не видел. И не слышал. Я и не хотел слышать. Это было Риково.

Я сидел на полу у двери и ждал. Звонок прозвенел, и все пошли на урок, а я сидел. Потом пришла Соня Сергеевна. Я думал, она будет ругаться. А она посмотрела на дверь Мурстопа, потом на меня, и села рядом. Прямо на пол, у стены. И ничего не спросила.

Потом Мурстоп вышел. Без очков. Он их держал в лапе.

— Алекс, — сказал Мурстоп. — Ты правильно сделал. Дальше — мы. Взрослые. Тебе больше не надо это носить.

И я почувствовал, как камень в животе стал меньше. Не пропал совсем. Но стал меньше. Как будто кто-то большой взял его с другой стороны и понёс вместе со мной.

Что было дальше с Риком, я рассказывать не буду. Я и не знаю всего. Этим занимались взрослые. Так и должно быть.

Я только знаю, что это была самая трудная доставка в моей жизни. Труднее, чем слова с балкона на кухню. Я довёз Рика до двери. А дальше его повезли другие.

* * *

Вечером было собрание.

Мама и папа сидели за моей партой. Папа на моём стуле, ему было мало места, хвост свисал в проход. Мама — на Таином, потому что Таина мама сидела впереди, она же глава родительского комитета. А я стоял у стены с другими котятами.

На доске висела таблица лапок. Большая, золотая. Соня Сергеевна читала фамилии и сколько у кого. У Таи было двадцать пять. Все. У Фили двадцать четыре, у него сломался когтеметр, и одну неделю они пропустили. У Нюты было мало. Девять. Но Нютина бабушка сидела и улыбалась, как будто девять — это очень много.

А у меня было девятнадцать.

Я знал, что мог бы больше. Я сделал все двадцать пять. С дедушкой, с мамой, сам под лестницей. Я их просто не сдал. Отдал Рику, или спрятал в рюкзак, или сдал по одному, когда можно было по три. Мама с папой этого не знали. Для них было просто девятнадцать. Середина таблицы. Не самый лучший.

Приз получила семья Таи. Таина мама вышла к доске и сказала спасибо, и все захлопали. А Тая стояла рядом с мамой. И хвост у неё висел. Я ей помахал. Она меня увидела и помахала в ответ, совсем чуть-чуть, одним кончиком хвоста.

А Рика на собрании не было. И его родителей тоже. Их места были пустые. А в самом конце класса, у двери, сидел Мурстоп. Короткое ухо у него смотрело на дверь.

* * *

После собрания Мурстоп подошёл к маме и папе. Я стоял рядом. Он что-то сказал им тихо. Я разобрал только «сегодня», и «ваш сын», и «очень трудное». И «подробностей я рассказать не могу».

Папа выслушал. Потом посмотрел на меня. Долго. Как будто я был не я, а кто-то, кого он давно не видел. А потом сказал. Сам. Без карточки, без «можно», без ничего:

— Вот это да.

Так папа говорит, когда кто-нибудь у него на работе сделал очень трудную доставку.

Я ведь говорил. В самом начале.

А потом мама присела передо мной. Близко. И посмотрела мне в глаза.

— Алекс, — сказала мама. — Можно тебя обнять?

Я хотел сказать: «Не спрашивай. Просто обними. Как раньше, в охапку». Я столько раз это себе представлял. Я из-за этого всю четверть делал карточки. Чтобы на собрании мама обняла меня долго-долго. Без спроса.

А мама спросила.

— Можно, — сказал я.

И мама меня обняла.

Долго. Долго-долго. Дольше, чем когда-нибудь. Я стоял, уткнувшись в мамин подшёрсток, самый плюшевый в городе, и мама не отпускала, и папа стоял рядом и положил лапу мне на голову, и я слышал, как они оба мурлычут. Всё было, как я мечтал. Почти.

Только я всё время думал про синюю дверь. И про то, что сегодня за ней, наверно, тихо. Я очень хотел, чтобы было тихо.

И ещё я думал: мама спросила «можно». Значит, она теперь всегда будет спрашивать? Значит, «в охапку» больше не будет никогда?

Мне было тепло. И больно. Сразу.

Я не знал, что так бывает.

Отчёт
Карточка № 25.
Кто был за столом: я и Рик, на подоконнике. Потом Мурстоп, без меня. Вечером — все.
Что сказал каждый: Рик — «Вчера было хуже». Мурстоп — «Ты правильно сделал». Папа — «Вот это да». Мама — «Можно тебя обнять?» Я — «Можно».
Нарисовал: порог. И две лапы рядом. Одна моя.
Колечек осталось: 0.

В апреле коробка стала пустая.

Двадцать пять карточек кончились. Все. Я их сделал все, даже те, которые не сдал. Таблицу лапок Соня Сергеевна сняла с доски и свернула в трубочку, как мама свой дом. Пустую верёвочку от колечек выбросили. Самое главное домашнее задание четверти закончилось. Соня Сергеевна сказала, что теперь будут обычные задания: прописи, счёт до ста и стихотворение про весну. Филя обрадовался. Тая спросила, кто придумал стихотворение. А я ничего не сказал.

Я думал, что обрадуюсь. Все же радуются, когда задание кончается. А я сидел над пустой коробкой и смотрел внутрь, и там было только дно. Синее. И пахло бумагой. И мне было как-то пусто. Как будто кончилась не коробка, а что-то другое, побольше.

А дома всё было хорошо. Даже без коробки.

Мама теперь по утрам ходит в свой центр на Верхних Крышах. В ничейный дом. Он теперь не ничейный, там на двери табличка с маминым именем, я видел. А вечера — папины. Папа жарит рыбу почти не подгорелую и собирает рюкзаки. Не три раза, а пять, но собирает. По субботам меня забирает бабушка Мурка, и мы идём в клуб лазания. Я один раз долез по канату до самого потолка. Бабушка стояла внизу и держалась за сердце. А потом сказала: «Наша порода». А потом посмотрела на меня и поправилась: «Нет. Это ты сам». И дедушка теперь приходит просто так. По средам.

Всё было хорошо. А мне всё равно было пусто.

* * *

Рик вернулся в школу через неделю после собрания.

Ухо у него заживало. Края ещё лохматые, но уже не так. А лапа ступала ровно. Совсем ровно. Я проверил три раза.

В первый день мы с ним опять сидели на подоконнике у шкафов с глобусами. Мне хотелось спросить всё сразу. Как ухо. Как дома. Кто его теперь забирает. Злится ли он, что я нарушил «никому». Вопросы у меня во рту толкались, как котята у миски. А я сидел и молчал. И Рик молчал. И это было нормально.

Где Рик теперь живёт и что было дома, я так и не спросил. Мне Мурстоп сказал: «Это не твоя доставка, Алекс. Ты свою довёз». И я не спрашиваю. Я только знаю, что Рик по вторникам ходит к Мурстопу, и Мурстоп не заводит при нём рыбу.

На полосе препятствий Рик опять бегал лучше всех. Перелетал через бревно, как будто у него не лапы, а пружинки. И Соня Сергеевна опять кричала ему: «Рик, не так быстро!» И хвост у него опять распушился, как раньше.

— Мне ни капельки не страшно, — сказал Рик, когда спрыгнул.

А потом посмотрел на меня. И добавил:

— Ну. Капельку.

И мы оба засмеялись. Я так давно не смеялся с Риком. Я даже забыл, как это.

* * *

В субботу папа взял меня с собой на Канатный мост. Не по работе. Просто.

На мосту дул ветер. Там всегда дует, я ещё в самом начале говорил. Внизу был город, крыши, крыши, крыши, а наш дом я так и не нашёл, хотя папа показывал. А по мосту шёл курьер с большой сумкой. Немножко прихрамывал, но шёл сам, по самому краю, быстро, как раньше.

Это был Сима.

— Сима! — закричал я.

Сима остановился, увидел нас и помахал хвостом. А я полез в рюкзак. В самый маленький карман, где храню всё самое важное. И достал ленточку. Я её утром специально взял из спасательной коробки. Я же ещё зимой обещал себе, что отдам её Симе, когда он поправится.

— Это тебе, — сказал я. — Это спасательная. На лапу. Чтобы больше не падать.

Сима взял ленточку. Посмотрел на неё. И повязал на ту самую лапу, где раньше была лангетка. Получилось красиво. Как я и думал.

— Держит, — сказал Сима и потопал лапой.

Так папа тогда сказал в синюю штучку, ещё зимой: «Можно. Держит». Я это слово с тех пор помню. Оно хорошее. Его говорят, когда можно идти и не бояться.

А потом папа и Сима отошли к перилам. Я не подслушивал. Почти. Ветер всё равно уносил слова. Я разобрал только папино «двадцать минут» и «это я выключил». А Сима покачал головой и сказал, громко, чтобы перекричать ветер:

— Борис. Ты выключил. А я полез по Канатному, хотя там гудело. Не дождался, пока ты ответишь. Это мой кусок. Не забирай его себе весь.

Папа долго молчал. А потом кивнул. И уши у него поднялись. Оба. Я их такими с самой зимы не видел.

Получилось, что у папиного счёта был ещё один хозяин. И папа ему его отдал. Не весь, а его кусок. Как на карточке номер семнадцать, где каждый сначала говорит свою часть.

* * *

А вечером мне опять стало пусто.

Я сидел под лестницей. Без фонарика, без карточки, просто так. Хвост обвил вокруг лап, крепко-крепко. Я думал про собрание. Про то, как мама спросила «можно». И про то, что теперь, наверно, всегда будет «можно». Правильно, вежливо, по карточке. А в охапку — никогда. Я уже большой. Мне скоро семь. Спасателей в семь пускают на мостик. А в охапку, наверно, уже не берут.

Пришла Алька. Встала у лестницы. Посмотрела на меня. На хвост вокруг лап.

И ничего не спросила.

Она просто нырнула ко мне под лестницу, хотя ей там совсем тесно, и уши у неё упёрлись в ступеньку, и схватила меня в охапку. Крепко-крепко. Не по правилам, не по карточке, вообще не по чему. И держала. И я пищал. А она не отпускала.

От Альки пахло её комнатой: батарейками, и шерстью, и чем-то сладким, как от маминой чашки. Подшёрсток у неё теперь мягкий, мама вычесала весь старый. Я в него уткнулся носом, и мне стало щекотно и смешно, и я пищал уже не потому, что тесно, а потому, что смешно. Совсем как маленький. Мне было не стыдно.

Никто не побежал за карточкой. Никто не сказал «можно?». Даже я.

— Аль, — сказал я, когда она меня наконец отпустила. — Ты не спросила.

— А я видела, — сказала Алька. — Как ты сидишь. Хвостом вокруг лап. Я сама так сидела. Весь год.

— А если бы было нельзя?

— Ты бы сказал «не трогай», — сказала Алька. — Как я раньше. Ты же не сказал.

Я не сказал. Я даже не подумал.

— Это меня мама научила, — сказала Алька. — Не словами. Мы с ней теперь так. Смотришь — и видно, можно или нельзя. А если не видно — тогда спрашиваешь.

Это та самая Алька, которая в самом начале говорила мне «не трогай» по десять раз в день. Я тогда даже считать перестал.

А потом я лежал под лестницей и думал. И у меня внутри как будто что-то повернулось. Как ключ в замке. Получается, «можно» — это не навсегда. Это пока не научились видеть. А когда научатся — можно и в охапку.

Значит, мама тоже научится. Со мной.

* * *

А ночью я написал карточку.

Я давно хотел. Ещё с собрания. Потому что я понял одну вещь. Двадцать пять когтей в коробке были. А одного не было. Того, из-за которого Рику было больно. Того, из-за которого Тая собирала колечки, а хвост у неё висел мокрым носком. Того, из-за которого Филя списывал чувства, а бабушка Мурка писала отчёты ровным почерком. Того, из-за которого я хотел быть лучшим и чуть не забыл, зачем.

Этот коготь выпускают из-за лапок.

Сначала я думал, что так нельзя. Карточки же присылают сверху, в коробках, с золотой лапой. Котёнок не может сам написать карточку. А потом я вспомнил кабинет Мурстопа. У него под бумагой лежали старые карточки. Потрёпанные, с загнутыми уголками и без золотой лапы. Я тогда не понял, откуда они. А теперь понял: Мурстоп их, наверно, сам писал. Ещё до всякого «сверху».

Значит, можно. Без золотой лапы.

Я сел за стол. Коробка теперь живёт на столе, папа так сказал. Я взял листок для отчёта, чистый, у меня их много. И стал писать, как в настоящих карточках. Сверху номер. Потом «Суть». Потом «Снаружи». Потом «Кошачий знак» — это было легко, я его каждый день видел. Потом «Инструмент». Над инструментом я думал дольше всего, целый час, и чуть не уснул прямо на листке.

Алька проходила мимо, увидела и села рядом. Я ей не показывал, что пишу. Я только спрашивал, как пишутся буквы. «Таблица» — через «и» или через «е»? «Списывай» — с мягким знаком? Алька говорила и не заглядывала. Только один раз заглянула и сказала: «Ого». И больше ничего.

В самом конце я написал вредный совет. Стих. Четыре строчки. Он почти рифмуется. Я его сочинял дольше, чем инструмент, потому что вредные советы — это самое трудное. Надо, чтобы было смешно, а потом не смешно.

А «Когда не применять» я написал про Рика. Без имени. Просто — что бывает, когда карточкой не поможешь.

Потом я положил карточку в коробку. Она была там одна. Двадцать шестая.

* * *

Утром я отнёс её Соне Сергеевне.

— Это что, Алекс? — спросила Соня Сергеевна.

— Карточка, — сказал я. — Номер двадцать шесть. Вы же отправляете отчёты наверх. Отправьте и её тоже. Пожалуйста.

— Наверх? — сказала Соня Сергеевна.

— Там, наверно, не знают, — сказал я. — Они же только отчёты читают. А в отчётах этого не видно.

Соня Сергеевна взяла карточку. Прочитала. Долго. Я стоял и ждал, и у меня хвост сам поднялся трубой, хотя я его не просил, потому что мне вдруг стало очень важно, что она скажет.

А Соня Сергеевна ничего не сказала. Она положила карточку на стол и долго разглаживала её лапой, хотя карточка была совсем не мятая. А потом положила её в большой конверт с печатью. Туда, где лежали отчёты всего класса за четверть.

— Отправлю, — сказала Соня Сергеевна.

Я тогда, в самом начале, думал, что сверху всё видно. Сверху же видно всё. А теперь я думаю, что сверху видно только крыши. А что под крышами — не видно. Поэтому я им написал.

Отчёт
Карточка № 26. Моя.
Кто был за столом: я и Алька. Алька помогала с буквами.
Что сказал каждый: Рик — «Ну. Капельку». Сима — «Это мой кусок». Алька — «Ты бы сказал „не трогай“». Соня Сергеевна — «Отправлю».
Нарисовал: Альку под лестницей. Ей тесно. А она не уходит.
Отправил наверх.

Здравствуйте. Это опять Алекс.

Сейчас май. Карточек больше нет. Коробка стоит на столе пустая, и в неё теперь складывают ключи, и папины винтики, и мои камушки с крыши. Получилась коробка для всего.

В субботу вечером мама лежала на своей полке.

Её никто не звал. Папа жарил рыбу и пел. Он теперь поёт, когда жарит, и рыба от этого подгорает меньше, папа так говорит. Я сидел под лестницей и чинил вертолёт. А мама лежала на полке под табличкой «МАМИНО» и смотрела в потолок. Просто так. Ей ничего не было нужно. И от неё ничего не было нужно.

Потом из своей комнаты вышла Алька. Дверь сказала ей: «До встречи». Алька ей теперь разрешает так говорить.

Алька прошла мимо кухни. Посмотрела на маму. И я подумал, что она сейчас что-нибудь попросит. Вычесать подшёрсток. Или помочь с фильмом. Или ещё что-нибудь.

А она ничего не попросила.

Она просто запрыгнула на полку и легла рядом с мамой. Полка маленькая, им вдвоём было тесно, и Алькин хвост свисал вниз, а мамин лежал на Альке. И они так лежали. Ничего не говорили. Ничего не делали. И никто их не просил. Просто полежать. Вместе.

Я смотрел на них из-под лестницы.

Алька большая. Я раньше не замечал, какая она большая. Она теперь сама снимает кино, и сама решает, где его показывать, и сама жарит рыбу, когда хочет, и сама приходит к маме, когда хочет. Она почти взрослая. А мама рядом с ней лежала маленькая и пушистая, как будто это она котёнок, а Алька — мама.

И мне не было пусто. Совсем.

Я встал. Пошёл к шкафчику, где лежит печенье. Я теперь знаю, где оно лежит. Я теперь вообще много чего знаю. Что машина по доставке печенья — это мама. Что колечко может стоить кому-то уха. Что секрет нельзя носить одному. Что «можно» — это пока не научились видеть. И что сверху видно только крыши.

Я взял два печенья. Одно маме. Одно Альке.

И положил им на полку. Рядом. Тихо-тихо, как спасатель.

Мама открыла глаза. Посмотрела на печенье. Потом на меня.

— Это кто? — спросила мама. — Машина по доставке?

— Машина, — сказал я. — Новая. Я сам.

Мама улыбнулась. Не для камеры. Сама.

А Алька даже глаза не открыла. Только хвост у неё поднялся и опять опустился. Это значит «спасибо». Я знаю. Я теперь много чего знаю.

Я пошёл обратно под лестницу, к вертолёту.

А папа на кухне всё пел.

Отчёт
Карточка: никакая. Карточки кончились.
Кто был на полке: мама и Алька. Им тесно.
Что сказал каждый: мама — «Это кто?» Я — «Я сам». Алька — ничего. Хвостом.
Нарисовал: два печенья.

В книге Алекс каждый вечер доставал из синей коробки карточку. Полные карточки — все 25 когтей — выйдут отдельно, вместе с мобильным приложением-тренажёром. В каждой карточке:

• как узнать коготь в себе и в близком;
• разбор по четырём буквам СТОП;
• что сказать вместо когтя и когда этого лучше не делать;
• задание на неделю.

Анонс приложения — в моём Telegram-канале «Гиричев: бизнес для счастья»: t.me/girichev_anton. Там же — новости о других встречах и программах для клиентов.